<< Главная страница

Мигель Анхель Астуриас. Глаза погребенных



* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *

I

- Сосут и сосут эти гринго!
Не сдержалась Анастасиа - да, просто Анастасией звали ее, эту женщину без роду, без племени, неопределенных лет и без особых примет; впрочем, как все люди улицы, ничего она не скрывала. Заглянула она в таверну "Гранада" - здесь и дансинг, и бар, и ресторанчик, где продают мороженое, отдающее парикмахерской, шоколадки в оловянной фольге, многослойные сандвичи, прохладительные с пеной в тысячу расцветок, заграничное спиртное - и вместо привычного "доброе утро" бросила:
- Сосут и сосут эти гринго!
Распахивались двери в огромный, вместительный зал, заставленный круглыми приземистыми столиками и массивными неуклюжими креслами, обитыми рыжеватой кожей (такие кресла удобны для бездельников и выпивох); столики из пористого дерева ежедневно оттирали шкуркой, не прибегая к мокрой тряпке, оттого они выглядели всегда свеженькими, новенькими, будто только что внесены сюда.
Все здесь блистало чистотой - будто только-только обновили все, - если, конечно, не брать в расчет чистильщиков обуви, жалких, грязных, оборванных ребятишек, похожих на старичков с детскими голосками:
- Почистить!.. Кому почистить?.. Почистим, клиент?.. Одним махом, клиент!..
Все здесь блистало, как новенькое, в десять часов утра. Впрочем, почему в десять - стрелки уже подступали к одиннадцати!..
Новым казался и цементный пол, отливавший глазурью; как новые, искрились свежепротертые оконные стекла и зеркала, в которых цветастыми сполохами отражались сверкающие автомобили, проносившиеся по Шестой авениде. Новыми в это утро представлялись и прохожие, высыпавшие на тротуары; они сталкивались друг с другом, обгоняли друг друга, на ходу приподнимая шляпы, рассыпаясь в любезностях, обмениваясь взглядами, поклонами, рукопожатиями. Новыми казались и стены таверны, расписанные по тропическим мотивам, и алебастровый потолок, и лампы отраженного света - хрустальные гусеницы, превращающиеся по ночам в дивных бабочек с флюоресцирующими крыльями. Новое время показывали часы. По-новому красовались официанты в черных брюках и белых курточках - совсем как тореро на бое быков. Новыми были и пропойцы - белобрысые гиганты, тупо созерцавшие хмельными голубыми глазами кишащий муравейник гватемальской столицы. И вновь слышался голос Анастасии:
- Сосут и сосут эти гринго!
Спозаранку расквартировались в "Гранаде" офицеры и солдаты в зеленоватой форме, потягивая whisky and soda, пережевывая чикле, смакуя ароматные сигареты, лишь кое у кого торчали в зубах трубки, и всем им было наплевать на все, что происходило вокруг - в этой столице, в этой стране. В высшей степени были безразличны ко всему эти парни, одуревшие от угара надконтинентального величия своей Америки.
Утренние клиенты расположились за соседними столиками. Коммивояжеры не расставались и здесь с неразлучными своими компаньонами - чемоданчиками, набитыми образцами товаров; машинально проглатывали они завтрак, пожирая глазами яства, рекламируемые на глянцевитых страницах иллюстрированных журналов. Не хлебом единым... но и рекламой жив buisness man {Бизнесмен, делец (англ.).}. Порой в таверну заглядывали местные завсегдатаи, горевшие желанием с утра пораньше пропустить глоточек. А осушив стопку, сплевывали на улице: не по вкусу им было, что чужеземная солдатня тут торчит. Конечно, это союзники, но так и жди от них пинка в зад. Кое-кому, правда, не претило сидеть у стойки или за столиком рядом с янки, и вовсе не волновал их престиж родины; может, потому, что воспитывались они в Yunait Esteit {Искаженное от United States - Соединенные Штаты.} или когда-то работали в Yunait, они не только разговаривали по-английски, но, казалось, даже рыгали по-английски - во всю глотку. Попадались и такие, что выдавали себя за бывалых, много ездивших по свету людей, - и хотя по-английски они не говорили, да и не понимали ни слова, это им не мешало то и дело восклицать: "O'kay! O'kay, America!"
Солдаты чувствовали себя здесь как дома: одна нога вытянута под столом, другая закинута на подлокотник кресла. Расправившись с очередной дозой whisky and soda, они с размаху ударяли пустым бокалом о стол и принимались бормотать. Помолчат, побормочут, еще побормочут и опять помолчат. Будто телеграфируют друг другу. Иногда кто-нибудь, оторвавшись от сигареты или трубки, выдавал соленую остроту под громкий одобрительный хохот собутыльников. И рыжие, голубоглазые, белорукие парни, рассевшиеся у стойки бара, спиной к тем, что сидели в зале, тотчас поворачивались на крутящихся высоких табуретах и, не расставаясь с бокалом, пытались разглядеть, кто это так здорово рубанул, а потом разражались аплодисментами. И отовсюду сверкали, как у гренадеров императорской гвардии, золотые кольца на пальцах, золотые браслеты с золотыми часами на толстых запястьях...
- Сосут и сосут эти гринго!
- Тетенька, осторожней! Еще услышат!.. - подал голос худенький мальчуган, тенью следовавший за мулаткой.
- А пусть услышат... Говорю, что на душе лежит... Пусть слышат, ежели хоть единое слово разберут по-испански!..
Бармен принимал от клиентов заказы и, почесывая затылок, цедил сквозь зубы:
- Могло бы их принести и попозже... Подумать только, с самого рассвета окопались тут... эти - с военной базы...
Косоватые глазки, большой тонкогубый рот под жидкими отвислыми усами - бармен удивительно походил на акулу, притаившуюся в тени.
Из ящиков и корзин он выбирал бутылки и, вытаскивая каждую, словно шпагу из соломенных ножен, выстраивал их, как солдат, в боевом порядке. В авангарде шли бутылки виски, за этими ударными частями шествовали бутылки импортного и местного - подслащенного и тошнотворного - рома, а за ними - бутылки джина, точно прозрачные кирпичи, пылавшие белым огнем, бутылки коньяка с кичливыми призовыми медалями на этикетках, бутылки марочного вина, обернутые золотистой бумагой, бутылки ликера, напоминавшие сирен, запутавшихся в сетях...
И пока бармен выстраивал ряды бутылок, его помощник, обслуживавший посетителей, изливал душу:
- А оттого, что полынь растираю, сеньор Минчо, у меня лиловеют ногти, но что еще хуже - порой в голову бьет, бьет и бьет...
Резкий запах болеутоляющего эликсира, полынной - собственно, даже не полынной, а перно - кружил ему голову, а ногти его лиловели потому, что пальцами он крепко-крепко сжимал бокалы с кусочками льда, выжидая, пока капелька эликсира не придаст нужный колер белесовато-мутной жидкости.
- Тетенька, я пойду-у-у... - тянул мальчуган, устало переступая с ноги на ногу перед дверьми таверны.
- Ну, иди, иди... - подтолкнула мальчика мулатка.
Сразу как-то перекосившись и начав прихрамывать, скривив рот и приподняв одно плечо, чтобы вызвать больше жалости, мальчуган со шляпчонкой в руках вошел в таверну. Донельзя грязный, испещренный лишайными пятнами, в лохмотьях и босой, он приблизился к столикам, за которыми восседали белобрысые гиганты - рядом с ними мальчуган казался еще более черным. ("Аи, - вздыхала мулатка Анастасиа на пороге, - совсем негритеночком выглядит мой мальчонка среди этой публики!") Солдаты, занятые жевательной резинкой, не переставая двигать челюстями - в такт жвачке они даже ушами шевелили, - бросили ему несколько монеток. Кто-то предложил мальчику виски, кто-то отпугнул горящей сигаретой. Официанты чистыми салфетками отмахивались от него, как от мухи.
Седеющий розовощекий сержант, обращаясь к кассиру, выглядывавшему из-за витрины с сигаретами, шоколадом, карамельками и другими сластями, кричал:
- Не пугат! Убиват надо, один щелчок... насекоми... Убиват... убиват... вес hispanish {Испанский (искаж. от англ. Spanish).} насекоми!
И, довольный своей, как ему казалось, остротой, он разразился хохотом, а малыш спешно ретировался к двери - почти бежал под резкими взмахами салфеток в руках официантов.
- Сколько собрал-то... - вымолвила Анастасиа, зачерпнув в горсть монетки и прикинув на вес.
А мальчуган, оставив у нее шляпчонку, уже понесся выпрашивать афишку с львиными и конскими мордами, с портретами каких-то людей и неведомыми ему буквами - такие афишки раздавали прохожим около кинотеатра. Как бы ему хотелось быть одним из тех, кто распространяет эти афишки, - если бы разрешила тетя! Тогда можно будет смотреть кино задаром...
"Дева Мария, сидеть в темноте, да еще платить за это?.. - обрывала мальчика Анастасиа всякий раз, как он просился в кино. - Дома у нас электричества нет, так зачем же нам, беднякам, деньги еще платить? Стемнеет - вот и начинается наше кино. Нет, сыночек, жизнь и так дорога, зачем еще тратить... зрение на темноту!"
- Значит, hispanish - насекомые? - откликаясь на слова сержанта, спросил по-английски юноша, сидевший со своими друзьями за ближайшим столиком. - Вот вы называете нас насекомыми, а сами в нас нуждаетесь!
- Мексике - насекоми, кусат очен крепко, - все громче ораторствовал по-испански сержант. - А Сентрал Америка - насекоми маленки, безумии... Антиллы - нет, не насекоми, только гусеница... а Южная Америка - таракан с претензиями!
- И все же в Латинской Америке вы нуждаетесь!
- Мы в Миннесота не нуждаемся, приятел. Миннесота - это не Вашингтон, не Уолл-стрит!
Из-за соседнего столика раздался звонкий голос:
- Скажите-ка ему, пусть убирается в ...!
Гудят клаксоны автомобилей последней модели, проезжающих по Шестой авениде. Спешат прохожие. Полдень. Жара. "Гранада" полным-полна. Все столики заняты. Бармен - маг и волшебник напитков - берет бутылки не глядя, на ощупь, и, ловко перебросив с руки на руку, наполняет бокалы. Официанты сбиваются с ног. Неумолчно звякает касса. Телефон. Газеты. Автомат-проигрыватель "Рокола". Анастасиа...
- Сосут и сосут эти гринго!
На улицах громкоговорители рекламируют спектакли и фильмы. "Великий диктатор" Чарли Чаплина!.. "Великий диктатор"! "Великий диктатор"!.." Но человеческие глотки заглушают радио: шоферы такси зазывают громче, красноречивее. Выкрикивают продавцы лотерейных билетов - богатство рука об руку с нищетой. Племянник мулатки снова в "Гранаде" - торопливо перебегает от столика к столику, пользуясь тем, что официантам, занятым посетителями, некогда оглянуться на букашку.
Однако в полдень ему не повезло. Много тут было расфранченных кабальеро, много дам, разодетых и полураздетых, напудренных и накрашенных, причесанных и надушенных, - и однако едва-едва удалось выклянчить две-три монетки. Одни сеньоры прикидывались глухими, другие - рассеянными. Подгоняемый голодом, мальчик набирался храбрости и даже притрагивался грязными ручонками к господам, но те как ни в чем не бывало продолжали беседовать, не обращая на него никакого внимания. Попадались и такие, что на его просьбы отвечали бранью, а то и грозили вызвать полицию. Кто-то грубо и пренебрежительно спросил у него: "Почему твои родители тебя не кормят?" Малыш не знал, как ответить, - он упивался ароматами яств, его глаза следили за блюдами, которые официанты расставляли на столиках между бутылок и пепельниц; он провожал взглядом каждый кусок, глядя, как эти люди из "общества" брали еду с тарелок руками и отправляли в рот, запивая вином.
- У тебя должны быть родители...
- Папа, может, и есть... - промямлил мальчуган.
- А мама?
- Нет, мамы нет...
- Она у тебя умерла?
- Нет...
- Ты ее помнишь?
- Нет... у меня не было мамы...
- Как же так? У каждого есть мать...
- А у меня нет... Я родился от моей тети...
На мальчика обрушился шквал смеха, шуток, острот, каких-то непонятных словечек... "Незаконнорожденный... подкидыш... гомункулюс из реторты!.."
А оборвыш, босой, грязный, протянув шляпчонку, продолжал жалобно выпрашивать монетки. От дразнящего запаха ветчины и сыра, тостов и воздушной кукурузы, жареного картофеля, приправленного дольками острого перца и оливками, у него текли слюнки.
С того дня посетители стали подзывать мальчугана и охотно бросали ему монетки, заставляя его повторять под взрывы хохота: "Я родился от моей тети..."
Около двух часов пополудни, а то и раньше местное общество покидало таверну. Пустела Шестая авенида. Парусиновые маркизы, растянутые над тротуа- ром, охраняли сьесту заведения, где бармен и белобрысые гиганты по-прежнему занимались своим делом: бармен наливал, солдаты пили. Пили они все подряд: whisky and soda, полынную, пиво, джин, коктейли, а также напиток, который они прозвали "подводной лодкой", - ром, смешанный с пивом, или пиво, смешанное с ромом. Порядок составных частей не имел никакого значения для выпивох.
- Сосут и сосут эти гринго!
Забрел в таверну длиннорукий карлик-горбун, предлагавший бумажные салфетки. Когда он говорил, в уголках его рта пузырилась слюна - будто для того, чтобы он мог продемонстрировать достоинства салфеток, которые вытаскивал из черной кожаной сумки. Напрасно расхваливал горбун свой товар - искоса посмотрев на уличного торговца, эконом съездил его по горбу пачкой лотерейных билетов.
- К трем подходит, а у меня еще крошки во рту не было. Эх, что за проклятая жизнь!.. - проворчал карлик, поспешив, однако, унести свой горб, свою сумку, свою слюну и салфетки.
Уже очутившись на улице, он добавил:
- Что за проклятое заведение! Эти паршивые двуногие козлы даже за человека меня не принимают!
Эконома в дверях таверны атаковал было сборщик рекламных объявлений, но и ему повезло не больше, чем горбуну.
- У меня битком набито этих гринго, за каким дьяволом расходовать деньги на рекламу?.. - отмахнулся эконом.
- Чтобы посещали соотечественники...
- Пусть лучше не посещают! Для этого рекламы не нужно. И так не оберешься скандалов между гринго и нашими...
К четырем часам пополудни поток горожан устремлялся в кинотеатры, а к дверям "Гранады" подъезжали сверкавшие на солнце такси с новыми пополнениями солдат. Они прибывали с военной базы, расположенной за пределами города, или, как указывалось в официальных сообщениях, "где-то в Америке". На какой-то миг они задерживались, чтобы рассчитаться с шофером; обычно платил кто-нибудь один, а остальные гурьбой - вчетвером, вшестером, ввосьмером, сколько влезет в дверь одновременно - врывались в помещение. С порога они требовали виски, пиво, джин, коньяк, ром. По пути они хлопали друг друга по спине, не скупились на боксерские клинчи и другие силовые приемы, и тогда солдаты, засевшие за бутылки еще утром, снимались со своих караульных постов у стойки и, грузно переваливаясь, отходили, уступая место очередной смене.
За столиками чайного салона, неподалеку от бара, собирались сеньориты и кабальеро. К пяти часам. Без пяти минут пять пополудни. Каждая из сеньорит мечтала быть элегантной и потому старалась подражать какой-нибудь знаменитой звезде экрана - той, которая больше ей импонировала. Вместе с сеньоритами молодые кабальеро вновь и вновь переживали то романтические, то авантюрные эпизоды просмотренных кинофильмов. Таинственный полумрак, мягкий свет, гавайская музыка. Среди столиков с влюбленными находили столик для себя и подружки, выскочившие замуж еще в легкомысленном возрасте и теперь озабоченные лишь тем, чтобы не потерять фигуру и не потерять свою служанку - индеанку с глиняным лицом, которая с младенцем на руках и с пеленками в вышитой сумке повсюду следовала за хозяйкой. Замаривая алкогольного червячка или утихомиривая колики в желудке, здесь даже убежденнейшие противницы спиртного потягивали анисовку с водой.
Засунутые в чашки окурки дорогих сигарет со следами губной помады, словно экслибрис послеобеденного чая, попадали на кухню, где судомойки под командованием сеньора Бруно придавали зеркальный блеск посуде, не переставая ни на минуту судачить:
- Смотрите, из чайного салона гости уже расходятся, а солдаты с базы так и приклеились к бару. Никакой ураган их не сдвинет с места! Один - со свекольной мордой и выпученными глазами - нагрузился так, что вот-вот пойдет ко дну. А другой все в стопку вглядывается да вглядывается - с каждым глотком, наверное, видит все дальше и дальше. А вон тот тип - говорят, он летчик, - молчит и озирается вокруг, а сейчас в кого-нибудь вцепится...
- А клиентки... из чайного... разве лучше? Как они грязнят посуду!.. Мусору столько... хоть лопатой разгребай... чем не свин...арник!
- Не то что чая, даже водички не оставят, - прошамкал старик, - только чашки и остаются, их не сгрызешь...
- Как бы не так, дедушка! Ждите! Оставят вам кокосовое пирожное, крем да слойки с шоколадной глазурью! Черта с два!..
Сеньор Бруно не выдерживает:
- Хоть за работой помолчали бы! Замололи языками! Вам-то что, грызут сеньоры свои чашки или не грызут, грязнят посуду или не грязнят... Посуда грязная, так на то и вода, и мыло, и рабочие руки... А работа здесь надежная, платят хорошо. И нечего беднякам совать нос туда, куда не следует...
- Э, дон Бруно Сальседо, вы все по старинке считаете, что бедняк - бессловесный вол. По-вашему, раз у богатого в кармане деньжата, так он и значит больше...
- ...больше, чем двое... чем трое!.. Да что говорить, старина... То, что богатый жует, бедняку и понюхать нельзя...
Бренные останки жареного цыпленка и отварной курицы, оставленные на засаленных тарелках, обещали судомойкам ужин.
- Гринго только это и жрут... - проговорил зеленоглазый паренек, подымая куриную ножку и вонзая в нее свои острые зубы; не отерев замасленные губы, он добавил: - Только вместо того, чтобы сказать - курица, они говорят - chicken...
- Эти типы с базы все цыплят едят. Без ножа, без вилки, прямо руками. Кто знает, может, дома они по мусорным кучам рыщут, а здесь мистеров из себя корчат...
- Дома... дома у себя никто не пророк. А вот тебя, черномазый, хоть ты в Китай поезжай, мистером никто не назовет!
- Мистером - нет, а вот доном буду, где-нибудь да буду!
- Вот подхлестнут тебя бичом, ты и будешь дон!
- Дон?.. Дон... донесешь груз, так не подхлестнут. Но из индейцев в доны все равно не попадешь, - вмешался третий.
Под струей воды в смуглых руках мелькают белые фарфоровые тарелки, разрисованные цветочками чашки, хрустальные бокалы, стаканы и стопки разных форм и размеров, посеребренные ножи и вилки, исчезающие и появляющиеся в мыльной пене.
- К счастью! К счастью!.. - хором кричат судомойки, если тарелка случайно выскользнет из рук и разобьется.
Тогда на сцену выходит Хуан Непомусено Рохас, обычно счищающий лучшие остатки пищи с тарелок до того, как они поступят к судомойкам; вооружившись щеткой, он сметает с пола осколки. Метет и брюзжит:
- Бьют, ломают, бьют, будто это их собственность! Прежде такого не бывало. С чужим добром обращались бережней, чем со своим. И стыд был, и совесть была. А нынче? Нынче одно бесстыдство...
Продолжая брюзжать, он выметает щеткой фарфоровые осколки - нет, не выметает, а священнодействует Хуан Непомусено Рохас, верховный жрец разбитой посуды, если, конечно, не считать самого главного здесь - хозяина таверны. Не раз обрезал он руку, собирая мусор с осколками бокалов и стаканов, если, Конечно, не удавалось виновникам, улучив подходящий момент, скрыть следы преступления. Ничего не поделаешь: убирает тот, кому это поручено. Недаром ему идут лучшие остатки от обеда. Было бы, ей-богу, справедливей Хуана Непомусено Рохаса - а именно так звали этого доброго христианина, никогда не щадившего свой желудок, - перекрестить в Хуана Не-помню-ужина-также-завтрака-полдника-обеда Рохаса.
Около десяти вечера Анастасиа возвращалась из Конкордии - парка, пользующегося столь же печальной славой, что и чистилище. Прежде чем выйти из парка, она оправилась между деревом и какой-то статуей. А мальчик караулил, чтобы вовремя предупредить о появлении полиции или прохожих. Он свистел, глядя на звезды, свистел и пританцовывал босыми ногами на сыром от ночной росы песке.
- Чего ногами-то вытворяешь! Слушаешь одно, а делаешь другое! Стоило мне присесть, как ты начал выплясывать. Свисти, ежели кто появится, а не просто так...
- А чтобы вас никто не слышал, тетенька...
- Ну и грубиян же ты! Вот грубиянить ты умеешь!
Направляясь к "Гранаде", мулатка и мальчик медленно проходили по улице, которая была столь оживленной днем, а теперь - словно пустая скорлупа былого оживления, и широко открытыми глазами поглощали выставленную в витринах всяческую снедь - черные бобы в сухом растертом сыре, обернутые тонкой маисовой лепешкой, лепешки с маринованными острыми овощами и листиками салата, лепешки с копченой колбасой, с фаршированным перцем, бананы в сахарной пудре...
Зажмурила глаза Анастасиа и, схватив мальчугана за руку, поспешно пересекла улицу, стараясь как можно скорее уйти от освещенных витрин, особенно ярко выделявшихся на фоне торжественного мрака ближнего собора святого Франциска. Бежала она от искушения, крепко зажав в своей старой, изможденной руке холодную детскую ручонку. Маленькие ножки мальчугана шлепали по мокрым от ночной росы каменным плитам; шелестела на ветру потрепанная бумазейная юбка мулатки. Анастасиа не останавливалась, пока не поравнялась с церквушкой святой Клары, расположенной по соседству с огромным францисканским собором; здесь она перекрестилась и, перекрестив заодно ребенка, произнесла какие-то таинственные и грозные заклинания против богачей, призывая в свидетели самого господа - в церкви, освещенной масляными лампадами, был виден образ Иисуса с крестом на плече.
Из "Гранады", к которой они вскоре подошли - их неумолимо подгоняли пустые желудки, - доносилась музыка. Быть может, этот косматый дон Непо даст им чего-нибудь поесть. Подойти к дверям, заглянуть в таверну и пустить в ход язык - для Анастасии одно мгновение. И снова не смогла она промолчать, снова сказала то же самое:
- Сосут и сосут эти гринго!
- Тише, тетенька, еще арестуют!
- Это их надо арестовать - за все попойки, танцульки, за музыку эту ихнюю... В старое время, еще в Бананере, всегда они кутили... Ох, лучше не вспоминать те годы - вспомнишь и подумаешь: а была ли я когда-нибудь молодой?.. Нет ничего горше в старости, как сомневаться, была ли ты молодой...
- Тетенька, хотите, я зайду...
- Уже говорила тебе, сыночек, говорила...
Мальчик - маленький, грязный, темнокожий - покрутился возле таверны, проскользнул в зал и начал обходить столики. Посетителей было много, и официанты смотрели сквозь пальцы на попрошаек, надеявшихся выклянчить монетку, сигарету или что-нибудь съестное.
Белобрысые гиганты, все более пьянея, покупали газеты на испанском языке и водили носом по строкам, которых они не понимали; покупали лотерейные билеты, журналы на английском языке, букеты фиалок, жасмина, камелии, магнолии. Цветы из корзинки, прикрытой зеленым мхом, выкладывала женщина среднего роста, которая в молодости, должно быть, была хороша. Она заигрывала с солдатами, даже щипала их. "Может, купят у меня еще", - приговаривала она, но это был только предлог. Женщина хотела растормошить этих мужчин, похожих на целлулоидные куклы, рассчитывая, что кто-нибудь из них загорится и пойдет с ней, с ней или с девушкой, которую она им предложит.
- Есть у меня девица... такой букетик и не приснится!.. Замужняя тоже есть... фиалки разве можно перечесть?.. Пошли, дон мистер, надо только добраться до комнатки - здесь недалеко, за углом, в переулке!.. Там для вас есть девушка!..
Анастасиа стерегла корзинку Ниньи Гумер - так звали продавщицу цветов - всякий раз, когда кто-нибудь из гигантов, дошедший до скотского состояния после проглоченной спиртной мешанины, вылезал вслед за Ниньей из таверны - полакомиться живым товаром.
- А почему мистер этот не хочет пойти подальше, на Двадцатую улицу, раз есть возможность выбрать?.. - спрашивала цветочница у сопровождавшего их случайного толмача - "американизированного" земляка, готового на любые услуги ради хорошей сигареты или глотка дарового виски.
- Нет, нет, my god {Бог мой (англ.).}, сеньор очень спешит, - пояснял толмач.
Карауля корзинку цветов, стоявшую у ее ног, мулатка Анастасиа размышляла вслух:
- И чего это мужчины не любят платить, когда их за нос водят в течение часа, - платят же они, если их обманывают на протяжении всей супружеской жизни?.. Но хуже всего этим несчастным девицам - нужда заставляет ложиться с кем попало... Эх!.. Иметь дело с мужчиной, которого не любишь или который тебе не по нутру?.. Пусть меня лучше черти заберут! Хвастаться не буду, но никогда не жила я с теми, кого не любила!.. Взять хотя бы отца моего малыша... Как родился мой мальчуган, я приучила его называть меня тетей - и он привык. Никакой матери... тетя - и все... А каково несчастным девицам, да, впрочем, и этой горлинке цветочнице! Вид у нее такой, будто и мухи не обидит... Букетики! Букетики!.. А сама расставила ловушки на мужчин... Охотница... а я, значит, сообщница, раз стерегу ее корзинку!..
И внезапно пинком ноги, обутой в рваную туфлю, она опрокинула корзину с цветами - камелии, жасмин и фиалки рассыпались по асфальту.
С электрических проводов срывались капельки ночной росы, сверкавшие при свете фонарей. А еще выше мерцали бесчисленные звезды.
Юноша с покатыми плечами, высокий и тощий, очень походил он на бутылку, остановился поглазеть: что тут произошло?
- Бедная сеньора! У вас упала корзинка? Я помогу вам собрать цветочки...
- Это не мои, и корзинка не моя... - поспешно сказала мулатка, но юноша уже бросился подбирать цветы и укладывать их в корзинку.
- Ах, это корзинка Гумер?.. Как же, только сейчас я ее узнал... - И, продолжая подбирать букетики фиалок и жасмина, юноша, дохнув сен-сеном, шепнул Анастасии на ухо: - А вы не знаете, Гумер уже достала "морскую игуаниту"?
- Мне она ничего не говорила. Оставила вот корзинку постеречь, а ее ветром опрокинуло. Господь вознаградит вас за то, что помогли мне...
- И похоже, гвоздику она тоже не достала. Как вернется, напомните ей, пусть не забудет для меня гвоздику и "морскую игуаниту".
Не подавая вида, что поняла намеки порочного юнца, мулатка сухо отрезала:
- Вернется - скажу...
- А далеко она отправилась?
- Не знаю...
- Передайте ей, пусть поищет меня в "Гранаде". Я буду в баре или в коридорчике возле туалета.
Анастасиа присела на край тротуара и прислонилась к столбу - так легче дожидаться.
- Упаси нас, господь, от этого омута... - пробормотала она, глядя на букетик жасмина, напомнивший ей о свадьбах, о первых причастиях и похоронах. А вот фиалки ни о чем ей не говорили; запах... будто запах тех духов, которыми любил обливать себя один из ее старых чернокожих поклонников, вонючий, как стервятник. - Упаси нас от омута... Ага, значит, Гумерсиндита эта, на вид дамочка дамочкой, а вот, оказывается, не только охотится за мужчинами, но и торгует "морской игуанитой". Почему, кстати, так ее называют? Маригуана... марихуана? Игуана, игуанита - ага, должно быть, потому, что она тоже зеленая. Или вот, наверное, почему: когда игуаны дышат, кажется, что они накурились марихуаны, - тяжело дышат. Скользкие, кожа искрится на солнце от росы, висят они на сучьях, как недозревшие плоды... Что за скверный народ пошел!.. Торговать "морской игуанитой", когда можно с успехом прожить и на цветы - торговать цветами да женщинами! Ах, как ловко эта Гумер все обстряпала прошлой ночью!.. Да-а, какой-то начальник, весь в галунах, с пьяных глаз решил жевать цветочные букеты, чтобы перегаром не разило. Подумать только, двадцать три букетика сжевал один за другим. Уже на ногах не мог держаться - так надрызгался, - а все продолжал жрать цветы; чтоб невеста, дескать, не догадалась, что он вдребезги пьян, хотя, по правде сказать, от него уже не перегаром, а перегноем несло. "Забудь невесту, у меня есть прелестная девица, нежный цветочек!" - ворковала Нинья Гумер, подставляя, как быку, корзинку офицеру, чтобы ему удобнее было пожирать и гвоздики, и фиалки, и жасмин. Начальничек тут же заснул, так и не дошло до него предложение Ниньи Гумер. А его приятель с морковно-красной рожей до слез хохотал над этим цветочным банкетом, хлопал в ладоши, стучал каблуками о пол, бил кулаками по столу, а потом все же оплатил эти пахучие витамины. Долгонько его начальника рвало потом лепестками...
Почесала затылок мулатка. Лучше не думать ни о чем, иначе совсем изведешься. Поднялась, похлопала себя обеими руками по окоченевшему заду - хотела согреться да заодно пыль с юбки отряхнуть. Оторвавшись от раздумий, она поглядывала то на корзинку, то на дверь "Гранады" - как там племянничек? Потянулась, зевнула и снова не удержалась, только на этот раз голос ее был пронзителен, видимо от зевка:
- Сосут и сосут эти гринго!
Вдруг ей стало страшно. В полуночной тишине ее слова отдались звонким ударом. Она быстро оглянулась. Никого. Улица пуста. Шоферы спят в своих машинах, будто мертвые индейцы, захороненные в стеклянных урнах. Лишь полицейские в желтых плащах с шарфами на шее бродят, точно лунатики.
Нинья Гумер вернулась, подхватила корзинку и исчезла в ночи, даже не попрощавшись. Какая неблагодарная! А может, она просто не заметила Анастасию... Впрочем, это и к лучшему: за соучастие в преступлении могут притянуть, если узнают, что караулила корзинку, в которой среди душистых цветов, видать, была и "морская игуанита". Хуже то, что Гумер ушла, не выполнив своего обещания. Поэтому-то, конечно, и прикинулась, что не заметила Анастасию. А ведь она просила у Ниньи всего только таблетки хины против лихорадки. Приступы малярии изводили мулатку после недавнего ливня. Ливня? Да это потоп настоящий был! Когда они с мальчонкой возвращались домой, будто плыли в воде...
А в баре пьянчуги продолжали усердно угощать друг друга, тост следовал за тостом, и в конце концов чуть не каждый норовил пить из бутылки друга, когда доходил черед ставить свою бутылку. Подальше, в дансинге, неутомимо гудела "Рокола". Из светящегося чрева огромного и ярко раскрашенного проигрывателя вырывалась какая-то не то визжащая, не то верещащая утробная музыка, и под эти звуки извивались пары, cheek to cheek {Щека к щеке (англ.).}. Гринго не давали ни одной женщине присесть - разумеется, к вящему удовольствию дам, не особо привлекательных и на других праздниках или домашних вечеринках чаще остававшихся без партнера. Здесь танцевали все женщины: старые и молодые, хорошенькие и безобразные, и пусть за танцы с гринго их прозвали "грингухами", что за важность!..
А кое у кого буги-вуги кончались чуть ли не адскими мучениями. Протанцевав, они спешили исчезнуть в туалете: от виски с содовой да еще после таких "модерных" танцев здорово достается мочевому пузырю. И не только мочевому пузырю... поэтому-то, быть может, а может, и без быть может столь дели... эти буги... более дели... к примеру, чем блю... хотя блюзы так же дели... да, да (обо всем этом щебетали в дамском туалете)... блюзы более дели... чем буги, да, да, более дели... катны - кто не согласится с этим? Но вот буги - более дели... чем блюз, разве можно это отрицать, ведь они более дели... катесны...
- Ой, сколько набрал, племянничек, сколько!.. - с восхищением воскликнула Анастасиа, как только мальчик появился в дверях "Гранады", держа шляпчонку, полную монет. - Ей-ей, тебе больше повезло, чем свояченице, когда мистер решил съесть у нее цветы...
- Свояченице? Разве она наша родственница, тетя?
- Нет, конечно, но, раз она тоже бедная, это все равно что родня...
По субботам и воскресеньям "Роколу" задвигали в дальний угол. Джаз и маримба в эти дни и ночи наибольшего наплыва людей гипнотизировали, электризовали публику. Маримба растягивалась на полу, словно толстая змея с ножками. Джаз располагался наверху, как на церковных хорах. И с высот по мановению дирижерской палочки - а точнее, пальца толстощекого серафима с фосфорическими волосами, творца нового геологического возмущения, - струны, дерево и металл оглушали всех шумами, восходящими еще ко временам сотворения мира, - от грохота каменного обвала до томного стенания прилива, замершего на мгновение в паузе перед отливом. В этом хаосе то слышится и рождение и гибель каких-то островов, то воцаряется немота силурийских глубин. Джаз подхватывает звуки, разрывает их, сбивает в адском ритме, и они сливаются в неистовое хрипение, в завывающий ураган, в остро-пронзительный свист, который внезапно обрывается, низвергаясь в пропасть глухого молчания, и только новые, еще более дикие, еще более бешеные столкновения молекул огненно-расплавленного металла и конвульсивно вздрагивающего дерева заставляют подняться из бездны новую джазовую бурю в неведомых, безумных сочетаниях звуков.
Два часа ночи. Не хватает столиков. Больше столиков! Не хватает стульев. Больше стульев! Больше столиков! Больше стульев! Площадка для танцев все сокращается. Больше столиков! Больше стульев! Больше стульев! И все меньше, все меньше площадка для танцев. И все больше и больше танцующих пар. Они уже, правда, не танцуют, а кружатся, топчутся на одном месте, одурманенные алкоголем и табачным дымом, тесно прижавшись, словно приросшие друг к другу; они что-то шепчут друг другу, целуют друг друга, ласкают друг друга, как первые создания на заре сотворения мира, воплощением которого был сам джаз. Они уже не танцевали. Не двигались. Не говорили. Ощущалось лишь дыхание нежных творений. Все сливалось в какую-то туманность: и этот буйно неудержимый разлив пылающей магмы саксофонов, и чокающие лунные литавры, и перекличка цимбал, и жужжание струн, и самодовольный рокот рояля, и трескотня телеграфных сигналов марак...
Отовсюду несутся аплодисменты, восклицания, голоса, смех... Больше виски! Больше содовой! Больше джина! Коньяка! Рома! Еще пива! Шампанского!..
Зал в полутьме. Блюз или танго? Танго... Широко, свободно растянулись аккордеоны, словно распахнулись просторы пампы... аргентинской пампы... пампы, которую можно обнять руками... А за танго следует болеро.
Все хором, кто знает и кто не знает, подхватывают слова болеро - не слова, а "словоблудие", как сказал о них один местный поэт.
Закончилось болеро, и вслед за оркестром прозвучала маримба. Три такта - широких, медленных - отбивает тот, кто играет на басовых.
Пон!.. Пон!.. Пон!..
Дон Непо Рохас - так звали его дома и в таверне, сокращая полное имя Хуан Непомусено Рохас Контрерас, как окрещен он был после рождения, - услышав эти глухие удары, вздымающиеся из глубин звучащего деревянного ящика, благословил аккорды вальса "Три утра уж наступило". Чудесный вальс. Конец работе!
Непо Рохас кончил работу и собрался идти домой: весь мусор собран в ящики от продуктов, которые выстроились вдоль стены. И точно скот, клейменный тавром, заклеймены эти ящики таинственными словами - Калькутта, Ливерпуль, Амстердам, Гонконг, Шанхай, Сан-Франциско... На скамейке в прихожей, через которую снуют служащие, под плащом лежит сумка с остатками пищи: лучшее - для себя, остальное - для Анастасии. Больше всего мулатке нравятся сосиски, кусочки курицы или куриные косточки с рисом, остатки бифштексов по-гамбургски с острым соусом, жареная картошка и майонез. А вообще-то она брала все, иногда даже перепадали откусанные пирожные для ее сопливого мальчишки.
После первых трех тактов вальса - как только прозвучали все клавиши маримбы - гуляки хором запели:

Три утра уж наступило...

А Анастасиа все твердила свое:
- Сосут и сосут эти гринго!
Никто ее не слышал, да и сама она не слышала своих слов: голод пчелиным роем гудел в ее ушах; не слышал их и мальчик, дремавший возле двери, - голова на руке, служившей ему подушкой, лицо прикрыто шляпчонкой, в которую он собирал милостыню; из-под лохмотьев чернели босые грязные ступни.
Едва услышав звуки вальса, Джон поднялся и подхватил легкомысленную креолочку, в голове которой вмещалось больше кинофильмов, чем на складах голливудской кинокомпании, и вскоре они затерялись среди пар, танцевавших и подпевавших в такт музыке: "Три утра уж наступило..."
Джон танцевал механически - слабое эхо авиационного пропеллера беспрестанно звенело в его ушах, - и танцевал он лишь ради того, чтобы потанцевать, а креолочка надеялась еще и завоевать его; хотя нехватки в поклонниках она не испытывала - их у нее было больше дюжины, - но это что-то новое, в нем обнаружила она героя, о котором всегда-всегда мечтала.
Порой Джону казалось, что креолочка слишком тесно прижимается к нему, однако она, прикрыв черными ресницами глаза и совсем не думая о своем флегматичном партнере, всецело отдалась мечтам: она чувствовала себя в объятиях другого, своего Джона - того, которого видела на экране. Ее антрацитовые волосы, ниспадавшие каскадами, развевались в такт вальса, будто маятник качался над ее плечами, отсчитывая три часа, которые наступили. Она изгибалась, откидывалась назад, как только могла, ощущая упругим телом пряжку форменного ремня Джона. Пряжку с золотой звездой летчика, В последнем фильме, который она видела, ее Джон играл роль солдата, раненного на фронте. Он был божествен!..
- Как божественна война!.. - задыхаясь, вымолвила она, а ее партнер, Джон во плоти и крови, не ожидая, пока окончится этот, казалось, нескончаемый вальс, вдруг остановился перед своим столиком и залпом опорожнил стопку виски.
- Джон!.. Джон!.. - пыталась удержать его креолочка, но тот, опорожнив свою стопку, стал допивать виски и с соседних столиков.
Война... война... по ту сторону ночи тропических ресниц... война...
И опять пьяный...
- Пьяный, потому что я здешний... будь я иностранец, вы бы сказали, что я просто выпивши! - твердил на пороге пятидесятилетний мужчина. Чтобы не потерять шляпу, он натянул ее на уши и крепко зажал в руке бутылку, боясь уронить... Бутылку?.. Нет... самого себя...

Три утра уж наступило...

- Будут и два... будут и три... и четыре, пять, шесть утра! - подпевал он. - Будут и два... будут и три... и четыре, пять!..
Голос его прервался. Какая-то женщина трепала мальчишку за уши.
- Так, значит, ты родился от тети?.. От тети?.. А ну, скажи-ка мне!.. Мне! Мне, а не этим гринго. Ах ты, безмозглый! Ах ты, бесстыжий!..
Анастасиа разбудила племянника, схватив его за ухо. Не понимая, в чем он провинился, мальчишка истошно вопил, губы его дрожали, сонные глаза наполнились слезами. Обезумев от ярости, Анастасиа набросилась на несчастного мальчишку, как на предателя, изобличенного в измене, как на врага.
Подошел пьяный:
- Как ты смеешь бить ребенка!
А она кричала:
- Мне уже говорил, мне говорил сеньор Непо... Как, ты решил опозорить тетю, чтобы легче выпрашивать монеты у этих свиней... да, да... это же не люди, а свиньи!.. А ты пошел на такое ради нескольких жалких сентаво!.. Чтобы ради каких-то сентаво над нами смеялись. Сейчас же повтори, что ты родился от твоей тети!.. Ну, скажи это мне... прямо в лицо... а не за спиной... бандит ты этакий!
Мальчугану удалось выскользнуть из рук мулатки, оставив в ее руке клок волос. Ослепленная бешенством, Анастасиа сыпала проклятия. А пьяный, подняв над головой бутылку, чтобы не пролить драгоценную влагу, уже шествовал вниз по улице, напевая себе под нос:
- Будут и два... будут и три... четыре, пять... и шесть!
У игравших на маримбе музыкантов от усталости сковало спины, руки были влажными от пота, волосы в беспорядке упали на лоб, а они все били и били по клавишам - их заставили трижды исполнить вальс.
В дверях показалась голова Анастасии.
- Ха-ха!.. Вальс... Ха-ха! Три утра уж... Ха-ха!.. Значит, родился от тети... Ха-ха! Сосут, опять сосут эти гринго!..

II

На рубеже звездной ночи и знойного утра, как обычно, в засушливый сезон, сеньор Хуан Непо Рохас возвращался домой на велосипеде; впрочем, на велосипеде он возвращался и в период дождей, только тогда он накрывался плащом, который почти не защищал его, - крупные дождевые капли беспрепятственно скатывались по лицу, а когда приходилось пересекать улицы, превратившиеся в судоходные реки, то переднее колесо его машины вздымало хрустальные веера воды. Летом и даже дождливой зимой он легко катил к дому - дорога шла под уклон, по склону холма, через центральную площадь Пласа де Армас, затем - через торговые ряды - в заросшую деревьями влажную низину, в предместье бедноты.
Но для сеньора Непо езда на велосипеде благодаря инерции - молчаливейшей из движущих сил, продолжала оставаться загадкой, каким-то чудом, хотя это чудо и повторялось каждое утро. Утренние поездки служили как бы возмещением сил, расходуемых накануне, когда он на исходе дня ехал в "Гранаду" на работу, - все вверх, в гору, изо всех сил нажимая на педали. Пока он добирался до бара, его одолевала одышка, сердце бешено колотилось, во рту пересыхало, ноги отказывали. Конечно, куда тяжелее было бы ехать в гору после нескончаемых часов работы, ведь всю ночь он простаивал на ногах, изнемогая от усталости, борясь со сном. Размышляя об этом, дон Непо все более проникался верой в могущество божьей десницы. Еще бы, после изнурительного ночного труда иметь возможность возвращаться на велосипеде, летящем вниз, словно на крыльях! Не хотелось сдерживать бег колес - они сами увлекали его в таинственный мир скорости. С каким-то ощущением мужества и отваги, которое переполняло его, он, вместо того чтобы тормозить, иногда даже нажимал на педали, чтобы прибавить им силы, - его охватывало непонятное опьянение.
Разбуженные собаки, силуэты одиноких прохожих, рассеянный свет...
У него опять вырвалась правая педаль - давно ее надо бы сменить; потом нога сорвалась и с левой, но он, не замедляя хода, продолжал вести машину. Сейчас он спускался по склону, миновал собор.
В предрассветных сумерках фонарик светил еле-еле и ехать приходилось чуть ли не вслепую. Резко верещал звонок, на котором, словно на курке, дон Непо держал большой палец, и то и дело, точно пулеметные очереди, раздавались трели, чтобы в этот ранний час не попала под велосипед какая-нибудь христианская душа и чтобы посторонилась повозка. Невозможно было справиться с педалями, крутившимися во всю мочь, пока он не просунул носок башмака в вилку, стараясь притормозить ногой вращение переднего колеса.
Наконец это ему удалось, и как раз вовремя: еще мгновение - и он бы врезался в грузовик, который шел на большой скорости с включенными фарами. Они едва-едва разминулись - хрупкий велосипед и многотонная громада грузовика. Снова вырвалась правая педаль. Он наклонился, чтобы достать ее и прижать. У театра Колумба велосипед перестал быть катящимся чудом, теперь надо было пустить в ход собственные силы.
"Не спеши... - говорил он себе, - не спеши, ночь долга..."
От церкви святого Иосифа и к дому склон был таким пологим, что можно было и подремать за рулем и вознести благодарение господу богу за столь щедрый дар, как велосипед, на котором после тяжелой работы легко, как во сне, переносишься к родному очагу.
Растрогавшись от этих мыслей - о материальном, воплощением которого являлся велосипед, и о духовном, олицетворяемом господом богом, - дон Непо совсем было забыл о чувстве собственного достоинства. Он не обращал никакого внимания на то, что скажут соседи - дескать, несолидно человеку его лет кататься на велосипеде; ведь он _не катался_, как, например, эти юнцы, которые по воскресеньям оседлают свой велосипед, усадят возлюбленную на раму перед собой и направляются куда-нибудь на прогулку. Он же подвергал себя риску - мог разбить голову, но, так или иначе, это был единственный способ передвижения, когда Непо на рассвете нужно возвращаться домой.
Несносная педаль вырвалась снова - и он совсем было отчаялся, но все-таки ему удалось поймать ее перед кабачком "Эль релох", что на авениде Чинаутла, где он чуть не налетел на караван огромных грузовиков, которые катились медленно и тяжело, заставляя содрогаться соседние дома. Дон Непо слизнул холодный пот, выступивший под усами. Свет слепил его. Яркий свет фар. Сердце сжалось, когда он, изо всех сил нажав на педали, проскочил мимо огромных, как миры, колес, мимо ревущих от напряжения моторов. Он нажимал, нажимал на педали. Конечно, лучше всего как можно скорей убраться с этой автострады, по которой из Ла-Педреры возят на аэродром строительные материалы - там прокладывают новые взлетные дорожки.
И вдруг - вот еще чего недоставало - его ногу сковала судорога. Он с трудом спустил ноги с педалей на землю. Грузовики все шли и шли. Дон Непо забрался на тротуар перед домишками, которые дрожали с фундамента до крыши от тяжести проходивших мимо стальных мастодонтов. Судорога, сильнейшая судорога не отступала. Он выпустил руль и, положив велосипед на землю, обеими руками стал растирать ногу.
Из какого-то дома донесся звон будильника. Гасли огни уличных фонарей. Воцарялся день. В холодном белесом небе постепенно появлялись краски зари: они переливались от жемчужной к розоватой, к розово-желтой, апельсинно-золотистой, затем к нежно-дымчатой с лиловатым оттенком и, наконец, к сиреневой, которую властно вытеснила голубая.
В свои владения Непо.Рохас вступал уже при ярком дневном свете, отвечая на приветствия погонщиков, кричавших ему из корралей: "Добрый день, сеньор Непо!" Едва вскочив с постели, они набрасывали веревки на рога быков; еще полусонные - крепили упряжь к повозкам; вконец проснувшиеся - под собачий лай и пение петухов отправлялись на погрузку в Северные каменоломни.
- Это петушок сеньоры Полы!.. - узнавал по голосу дон Непо. - А вот ему отвечает хрипун испанца! Никак не припомню, кто это мне рассказывал, что Пола и испанец спелись и теперь по утрам перекликаются... будто петухи. А этот... как безобразно он поет... точь-в-точь паровозный гудок... ага, а вот это петушок моего внука!.. Говорил я ему, что ничего хорошего в этом петухе нет... перья, правда, красивые, зато шпора растет уродливой - надо бы сменить его на другого, который годился бы для петушиного боя, либо изжарить на день Сан-Дамиана - все-таки день ангела внука...
Внук, по обыкновению, поджидал его у дома, если не уезжал в этот день за грузом. Парнишка - кожа да кости, хотя и славно сбит, - любил встречать деда, который, невзирая на свой преклонный возраст, все еще, словно юноша, каждый день с первыми лучами солнца катил на велосипеде. Старик тормозил или даже соскакивал на ходу, улыбаясь внуку, а тот спешил взять машину за рога - за горячие рукоятки руля. Затем мальчик ставил велосипед и приносил чашку черного кофе - крепкого и горячего; такой кофе нравился деду.
Сеньор Непо любил накрошить в кофе кусочки хлеба и потом вытаскивать их из чашки пальцами - и пальцы и усы напоследок блаженно обсасывал.
- Так ведь вкуснее... - приговаривал дон Непо. - Правда ведь, Дамиансито? А не то что у нас, в "Гранаде", где все, даже поварята, едят вилкой. Чудаки, не понимают, какого удовольствия они себя лишают... Только когда ешь руками, по-настоящему ощущаешь вкус пищи!
Пока дон Непо завтракал - пусть даже это были две-три лепешки, вкусные или невкусные, что попадалось под руку, - он размышлял, не следует ли ему еще раз поблагодарить бога за утренний кофе с лепешкой - и при этом без домашнего врага, то есть без женщины. Полный покой, никаких баталий с женой, а ведь битва с женой - худшее из сражений. В его доме, с тех пор как скончались жена и дочь, мать Дамиансито, ни одна юбка не появлялась. За завтраком дон Непо покоя языку не давал: поболтать на работе времени не хватало, да и не с кем там отвести душу.
- Собаки виляют хвостами от удовольствия, а мы, христиане, болтаем языком, да разве не похож иной язык на хвост дворняги?..
- А педаль все еще шалит? - прервал его внук.
- Ты кстати напомнил мне. Она так расшаталась, что лучше ее сменить.
- Мне нужно тут, неподалеку, перевезти известь - двенадцать арроб. Как только вернусь, схожу в мастерскую.
- Если я буду спать, не забудь - правая педаль...
- Пусть проверят обе, а то дорога опасная: грузовик за грузовиком, и день и ночь. Податься некуда... А теперь ложись отдыхать. - И Дамиансито почтительно поклонился деду.
- Пожалуй, пойду сосну с божьей помощью.
- Разделся бы сначала. Сними одежду и обувь - иначе не отдохнешь. Одетыми спят только мертвецы да мертвецки пьяные...
На следующий день, возвращаясь с работы, дон Непо все проверял педали - они стали будто новые, спасибо Дамиансито. Он бросал руль и тормоза, велосипед набирал скорость - дон Непо как раз спускался по Центральному рынку и временами слегка притормаживал, очень довольный тем, что ему подчиняется эта таинственная шестерня передачи: она зубьями замедляла ход машины, словно хватала скорость зубами. Увлекшись, он слишком резко затормозил и, не удержавшись на сиденье, больно ударился грудью о руль.
Рассвет все не наступал. Возникало странное, тоскливое ощущение, будто ночи нет конца. Звезды не бледнели, а, казалось, сверкали еще ярче, небо становилось все выше и выше. Электрический свет словно не разгонял, а сгущал мрак.
Дон Непо проезжал через рынок, прокладывая себе путь меж торговцев, обгоняя осликов и мулов с кладью, медленно вышагивавших или спешивших рысцой. Подметальщики улиц поднимали облака пыли, которые сливались с облаками предутреннего тумана. И эту серую пелену прорывали грузовики с надписями "US Army" {"Армия Соединенных Штатов" (англ.).}. Каждый из них таил в себе смертельную опасность - катящаяся гора с грозно сверкающими, словно янтарные шаровые молнии, фарами чуть не столкнулась с крошечным велосипедиком, вооруженным всего-навсего тормозящей педалью и рулем; велосипед будто играл в кошки-мышки с опасными гигантами. Однако главной опасностью была судорога: мускулы голени внезапно стягивала такая резкая боль, что хоть бросай велосипед и соскакивай на ходу, а если не успел спрыгнуть на землю, падай навзничь. Уверенным дон Непо чувствовал себя лишь тогда, когда, возвращаясь домой, он выбирался на дорогу, ведущую к каменоломням, оставляя справа - среди равнин, кущ деревьев и сгрудившихся домишек - бетонную автостраду. По этой автостраде возили строительные материалы на аэродром; она шла параллельно железнодорожной линии, по которой мчались поезда, груженные нефтью и взрывчаткой.
Погода благоприятствовала дону Непо: дул южный ветер, настолько сильный, что он даже подгонял велосипед. Почти весь путь удалось проделать, не прибегая к педалям. А рассвет все не наступал. Невольно закрадывалось опасение - а вдруг ночь так и останется ночью на вечные времена? Кто в самом деле может гарантировать, что день наступит? Не зародится ли этой ночью вечная тьма?.. На автостраде фары огромных армейских грузовиков сметали мрак, и казалось, что под мощными взмахами этой ослепительной метлы вдали, над затихшей землей, появлялась предрассветная дымка. Грузовики и поезда двигались, как войска на поле боя, и словно для того, чтобы нагнать побольше страха, откуда-то издалека доносились взрывы динамита, там взлетали куски взорванных скал. Все больше грузовиков, все больше поездов!
Дон Непо спешил: так хотелось ему скорее добраться до дому, увидеть внука, выпить горячего кофе, прилечь отдохнуть. В течение всего пути, пока чуждые шумы нарушали величественное молчание заросших дубняком или облысевших от эрозии гор, он мечтал о сне. А воздух разрывали ревущий гул моторов на автостраде, протяжные гудки паровозов, звяканье сцепки вагонов, далекие удары, сухой и резкий треск отбойных молотков в Ла-Педрере и бесконечный грохот камня, сыплющегося из вагонеток подвесной дороги в огромные воронкообразные пасти камнедробилок.
Ущелье, над которым кружились бабочки, становилось все глубже. На мосту, выстроенном еще в эпоху испанской колонизации, - императорском мосту, если судить по высеченному на камне гербу, - дорога резко сворачивала в сторону. Разбуженное воинственным шумом, неумолчным завыванием автомашин на гусеничном ходу и появлением людей-призраков в комбинезонах, перчатках и очках, ущелье пробуждалось от векового сна. На серебристых столбах с зелеными глазами гусениц - ибо ни на что иное не походили стеклянные изоляторы, на которых висели провода, - люди натягивали кабель высокого напряжения.
Как только дон Непо миновал мост, наперерез ему откуда-то выскочила собака и с заливистым лаем помчалась рядом с велосипедом, готовая вцепиться в переднее колесо. Дон Непо даже не взглянул на нее. "Пусть себе лает, - подумал он, - она выполняет свой долг". Однако тут же ему пришлось притормозить, чтобы проскочить между каменной стеной и громыхающей повозкой, которую тащила невзрачная лошаденка. Нет, это было не случайно: на него явно хотел наехать этот испанец, который всю свою жизнь чуть не рабом был в богатой родовитой семье, а теперь, на старости лет, словно став вольноотпущенником, обзавелся собственным ранчо. Звали его Сиксто Паскуальи-Эстрибо, и эту вторую его фамилию все воспринимали как меткое прозвище, очень подходившее к нему, ибо любил старик совать нос в чужие дела, или, как здесь говаривали, совать ногу в любое стремя {Игра слов: estribo (исп.) - стремя.}.
Мало того что этот Сиксто Паскуаль-и-Эстрибо чуть не наехал на него, он даже не счел нужным ответить на приветствие. С одной стороны, конечно, это к лучшему. Обычно испанец останавливался, заводил длиннющий разговор. Он высыпал щепотку табаку на листок рисовой бумаги, затем неторопливо сворачивал самокрутку, облизывал краешек бумаги языком, зажимал сигарету тонкими синеватыми губами и разжигал ее кремневым огнивом. Не обращая внимания на зевки дона Непо - тщетные взывания, нет, завывания сна и усталости, - испанец затягивался самокруткой и говорил, говорил без конца. Потягивая самокрутку и сплевывая, он благоговейно перечислял звучные титулы своих сеньоров-хозяев и делился какими-то своими стародавними обидами.
Сеньор Непо и сам был не прочь потолковать и поспорить, но только не сейчас, после утомительной ночи, когда едва хватало сил добраться до постели. Однако - сказывалось хорошее воспитание - он слезал с велосипеда и, отчаянно зевая, выслушивал очередные излияния. А спорил он с испанцем обычно по воскресеньям или по праздникам в кабачке Консунсино, вдовы Маркоса Консунсино, куда после мессы соседи заходили выпить пивка и закусить жареным пирожком. Они встречались здесь обычно по воскресеньям и праздничным дням, около одиннадцати утра, - испанец, который непрестанно разглаживал рукой свою морщинистую кожу, все растирал и растирал складки на лице и шее, и Непомусено, который рукой старался разгладить складки на костюме, слежавшемся в сундуке. Весь день до позднего вечера испанец разглаживал свои морщины - это доставляло ему несказанное наслаждение. На неделе у него, должно быть, не хватало времени. В будние дни они служили ему верную службу. Эти суровые, глубокие морщины внушали уважение не только пеонам, но и хозяевам.
В ответ на шутки дона Непо он неизменно говорил:
- Вот разглаживаю, дружище, все разглаживаю... Эту кожицу, видать, господь по ошибке прилепил мне на физиономию, взяв ее с другого места!
Однако на сей раз испанец не стал болтать на дороге. Вместо ответа на приветствие дона Непо послышался лишь скрежет повозки испанца, задевшей каменную стену. Дон Непо поспешил нажать на педали, чтобы не остаться на камнях стены в виде детской переводной картинки. Лишь позднее, оправившись от страха, он понял, что испанец мстит за свое поражение во время их последнего спора, который не вылился в вооруженный конфликт только потому, что успела вмешаться Консунсино, вдова Маркоса Консунсино.
"Короли не боги, тореро не герои, а все хозяева, какими бы благородными они ни казались, отнюдь не святые!.." - в сердцах выпалил дон Непо.
Это его изречение до глубины души возмутило испанца, и теперь он мстил дону Непо. Он мстил за дочь своих хозяев, испанских аристократов, вышедшую замуж за разбогатевшего бананового плантатора, который в свое время был мелким чиновником в могущественной Компании. Так говорилось о сыне тех, кто унаследовал богатства Мида на Южном берегу!
Что же вызвало приступ бешенства у испанца? То, что один из внуков его блистательнейших и знатнейших хозяев, который носил имя Лестер Кохубуль (а не Кэйджебул) Сотомайор - да, да, из рода Сотомайоров, живших близ Родонделы, в испанской провинции Понтеведра, - потомок Кохубулей, нынче не без успеха доит чужеземных коровок и наживает себе жирок...
- Сотомайор из герцогов, а не маркизов Сотомайоров! - уточнял дон Сиксто, разглаживая морщины. - Да, да! Я не позволю себе солгать, именно из герцогов Сотомайоров, которым Филипп Пятый пожаловал этот титул, возведя их в сан грандов Испании первого класса, а вовсе не из маркизов Сотомайоров, которым Карл Второй предоставил дворянство только семьдесят с лишним лет спустя.
- Уф-ф-ф! - фыркнул дон Непо. - Не нравятся мне эти смешки!
- По-другому не умею, дон Сиксто!
- Ну, смейтесь, смейтесь! Заявил же папа в своей знаменитой булле, что вы, уроженцы Американского континента, отличаетесь от скотов только тем, что умеете смеяться...
- Из этой самой буллы и стала известной фамилия Кохубуль, вам-то следовало бы это знать... - с иронией заметил дон Непо.
- Геральдические причуды...
- "Кохубуль" происходит от слов кохо - значит, "хромой", и булла... заметьте, хромой и булла. Это из тех креольских фамилий, которые попали в буллу, потому что их предки... хромали на голову...
Не поспей Консунсино, вдова Маркоса Консунсино, они вцепились бы друг в друга.
С Кохубулями сеньор Непо познакомился много лет назад, когда на побережье хлынули бедняки, такие нищие, что у них ничего не было, кроме того, что на них надето, - и вот все они бросились сюда, клюнув на уговоры какого-то чахоточного приезжего, усиленно расхваливавшего эти далекие земли, где можно якобы легко подзаработать. Тогда-то и появились здесь Бастиансито и она, Гауделия... как сейчас он видит их перед собой. Они были рекомендованы некоему сеньору по фамилии Лусеро. И тут же, чуть не наступая им на пятки, появились здесь Айук Гайтаны, братья Гауделии. Как говорится, кому бог дает, того и святой Петр благословляет. Конечно, нажиться на своих посевах они не сумели - и ястреб перепелятник не сразу становится ястребом стервятником, - но зато им повезло в другом: они унаследовали капиталы преуспевавшего акционера "Тропикаль платанеры" Лестера Мида, настоящее имя которого Лестер Стонер; он потом погиб на Юге во время страшного урагана вместе со своей женой Лйленд Фостер.
Все это Паскуаль-и-Эстрибо знал назубок: и историю геральдической ветви фамилии Кохубулей, и то, как появилось это сказочное наследство в акциях могущественной Компании, и о том, как переехали наследники Кохубулей и Айук Гайтанов вместе со своими женами и детьми в Соединенные Штаты, и о том, как они потеряли свои капиталы при продаже акций "Тропикаль платанеры" Джо Мейкеру Томпсону, пирату, известному под кличкой Зеленый Папа; тогда они были уверены, что решение о границах обернется в пользу "Фрутамьель компани", и после краха уже не смогли восстановить былое положение; единственно, что им удалось, - это пристроить своих детей на высокооплачиваемые посты в "Платанере".
Но была еще и другая причина, из-за которой сморщенный дон Сиксто Паскуаль, который если и имел что-нибудь общее с пасхальными праздниками, так только свою фамилию {Pascua - пасха (исп.).}, снова лязгнул зубами и бросил испепеляющий взгляд на своего обидчика. Как только было произнесено имя мулатки Анастасии, за испепеляющими взглядами последовали плевки, затем ругательства, а потом и кулаки застучали по столу. Дело в том, что дон Непо, предпочитавший все раскладывать по полочкам, назвал имя Анастасии как свидетельницы варварской жестокости, с какой у крестьян на Атлантическом побережье янки захватывали земли и разбивали на этих землях плантации. Штыком и бичом чужеземные пришельцы выгоняли крестьян из хижин - разлагающая сила золота натолкнулась здесь на волю тех, кто не хотел отказываться от земли, политой потом отцов, не хотел лишаться того, что мог в свою очередь оставить детям. Никто не обращал внимания на протесты коренных жителей побережья - грабеж был легализован законом. Захватчики уничтожали каждого десятого из местных жителей, многие были брошены в воды реки Мотагуа или призваны на военную службу, как только янки увидели в них опасных соперников.
- Благородство обязывает!.. - Дон Непо не говорил, а вещал глухим голосом, раздававшимся словно из глубины колодца. - Сколько было маркизов, сколько князей, и, однако, вся семья рухнула в бездну, в том числе и лакей, вставший на колени перед "Платанерой"!..
- Я не позволяю вам так говорить, Рохас!
- ...вместе с внуком - евангелистом и квартероном! - Дон Непо, не обращая внимания на слова испанца, нанес ему последний удар под громкий хохот и одобрительные возгласы.
И тут снова вмешалась Консунсино, вдова Маркоса Консунсино, иначе спорщики пустили бы в ход уже не только кулаки - разъяренный Сиксто схватил трехногий табурет, а Дон Непо, обороняясь, поднял стул.
С тех пор они не встречались.
Поэтому, увидев дона Непо, проезжавшего мимо каменной стены, дон Сиксто злобно заворчал - ему захотелось уничтожить, раздавить своего врага! Дону. Непомусено Рохасу едва-едва удалось проскользнуть между повозкой и стеной.
На последнем подъеме, уже недалеко от дома, дону Непо показалось, что не велосипед несет его на себе, а он сам тащит тяжелую колымагу; велосипед теперь казался совсем другим - он совсем уже не был похож на волшебную падающую звезду.
Но вот подъем остался позади - распахнув калитку, дон Непо въехал в небольшой двор. Внука, по-видимому, дома не было. Дон Непо подрулил к навесу - он всегда оставлял своего "коня на колесах" там, где были сложены самодельные седла, конская упряжь, ярмо для волов, тыквенные бутылки, мешки, овчины и старый плуг. Остановился у навеса - ногу сводила судорога; он обливался потом и тяжело дышал. Он подтолкнул велосипед, и тот покатился сам в свой угол. Обычно велосипед принимал внук, но когда того не было дома, то _сипе_, как ласково дон Непо называл свою машину, сам догадывался, куда надо катиться и где встать... "Умная и добрая у меня машина, - подумал дон Непо, развязывая платок на шее и вытирая им пот со лба. - Добрая и умная..." Добрая - она не позволяла ему брести пешком на рассвете... умная - _сипе_ походил на живое существо, обладающее инстинктом самосохранения, которое защищало его от грузовиков, проносившихся в эти предрассветные часы с зажженными фарами, похожими на звезды, перемещающиеся на небе. По дороге велосипед будто сам по себе старательно избегал столкновений со столбом или пешеходом... а это так важно, когда возвращаешься с ночной работы, обалдевший от усталости, полусонный - ресницы повисают, как ветви плакучей ивы. В такие часы едешь, и твое тело - избитое, грязное, с болью в суставах - ощущает поддержку умной машины, мчащейся навстречу миру, где свет еще напоминает тень, а тень только начинает быть светом, навстречу миру, в котором деревья и дома невесомы и весь дремлющий город парит где-то между явью и сном.
Платком он потер за ушами, провел по затылку, его наполняло чувство такой же душевной благодарности к велосипеду, какую всадник испытывает к своему коню. Сегодня это чувство было вполне обоснованным: велосипед спас его от кто знает каких ушибов и ран, помог ускользнуть от дона Сиксто, который явно намеревался превратить его в пыль и прах. Вспомнив об этой встрече в предрассветных сумерках, дон Непо помянул врага отборнейшими словечками из своего обширного лексикона.
Он подошел к кровати, точнее, к накрытым покрывалом доскам на деревянных козлах. Из-под двери и из щелей под крышей проникал утренний свет - белый, жаркий, обжигающий, не такой ли огонь в печи для обжига превращает известняк в самую настоящую известь?.. Ложиться пока не хотелось. Глоточек бы! Вот-вот. Стаканчик... чего бы то ни было, только бы покрепче, чтобы встряхнуться, избавиться от неприятных мыслей... Решил прежде раздеться; обнаженный до пояса, заросший волосами, он походил на косматую обезьяну... Пошарил по углам... Ничего не нашлось. Бутылки из-под сладкого вина, из-под марочных ликеров, пивные - все пусто; из горлышек, еще так недавно источавших изумительный аромат шипучего напитка - дон Непо не ко рту их подносил, а к глазу, - неприятно пахло пробкой. Но еще отвратительнее был запах опьяневшей и уснувшей на дне бутылки пыли. Среди всякого хлама и пустых бутылок ему попалась пробка от шампанского... а бутылку внук приспособил для сиропа... Шампанского... шампанского было бы неплохо... Но нет ни капли... Его разбирал смех, и, чтобы не засмеяться, он стал кусать губы... Пусть смеется этот проклятый домовой, старик Эстрибо, который только и умеет, что совать ногу в чужое стремя. Пусть себе смеется, щелкая вставными челюстями... звякают они, как лошадиные подковы... плохо подогнанные подковы... Пробка от шампанского! Эх, найти бы глоточек... Но не шампанского... оно для праздников... лучше чистого агуардьенте или чистейшего кушуша, чтобы драл в глотке, как наждачная бумага... Да, да, пусть все внутри продерет, чтобы забыть обо всем на свете...
И вдруг захотелось горячего. Горячего захотелось даже больше, чем горячительного. Горячего в глотку и желудок. Глупец! Раз велосипед тут, что ему мешает одеться и подкатить к Консунсино? Нет, нельзя. Он поклялся, что не переступит ее порог. Поклялся?.. Но если мучает жажда, клятвы ничего не стоят. Пусть глотке станет жарко от крепкого глотка - и не для того, чтобы забыться, как это обычно утверждают, а чтобы зажечься яростью, бешенством, гневом и пустить в ход язык. Ведь когда выскажешься, на душе становится легче, обиды забываются, уходит боль... А если по пути удастся встретить внука, можно и с ним перемолвиться...
Он натянул штаны стоя: значит, не так уж стар! Всунуть в штанину одну ногу, затем другую, натянуть. Рубашка, куртка, башмаки на босу ногу - и он готов. Нечего возиться, ведь и надо-то только съездить, пропустить глоток. Дон Непо поискал шляпу, вывел велосипед, вскочил на него... и через несколько минут этот проклятый велосипед сам остановился перед дверью кабачка Консунсино. Как там веселились! Хозяйка от души хохотала над рассказом старикашки-испанца.
Раз уж ему не удалось разделаться с врагом, старикашка решил объявить, что хотел лишь припугнуть его, заткнуть ему глотку, чтобы не злословил по поводу Кохубулей и "Тропикаль платанеры", которая столько добра сделала и делает стране.
Трусом дон Непо не был, но все же он не вошел в кабачок Консунсино - не хотел он видеть хихикающие физиономии, не хотел снова ввязываться в спор: игра не стоила свеч. Пусть кутят.
Он повернул домой. Слепило солнце. Мало облаков. Много солнца. Где-то далеко рычали грузовики, языками пламени локомотивы пожирали уголь, от взрывов динамита сотрясалась земля. Видно, близок конец света, и пусть лучше он дождется светопреставления на своей койке.

III

- Рохас-и-Контрерас заново родился!.. - провозгласил дон Сиксто, входя в кабачок вдовы Маркоса Консунсино.
- Это кто еще? - откликнулась хозяйка, не оглянувшись на испанца; она была целиком поглощена рюмками и с такой силой терла их, что они едва не плакали.
- Как кто? Рохас - твой сосед.
- Дон Непо?
- Он самый, хозяйка, он самый. Такова его полная фамилия... Все равно как меня называют Паскуальи-Эстрибо.
- Ну, вам-то не все равно. Ведь вам, дон Сиксто, это самое Эстрибо не по нутру.
- Гром и молния на ваши головы! Благородную фамилию моей матери, дарованную господом богом, превратить в какое-то прозвище!..
- Прозвище?
- Даже в мерзкую кличку! Чтоб ты язык проглотила...
- Ну а вам-то что? Не обращайте внимания...
- Эстрибо... Ты хочешь еще раз повторить, что я, дескать, залезаю ногой в чужое стремя?.. Не так ли?..
- Как вам угодно, дон Сиксто...
- Беда прямо, выпало мне на долю жить среди кафров...
- Эх, как вы отстали от жизни - в нашей столице уже нет монашеских кофрадий!
- Слава тебе господи, я и говорю не о кофрадиях, а о кафрах!
- Чтобы понять вас, дон Сиксто, надо сначала вызубрить Евангелие...
- Уж кому нужно Евангелие, так это Рохасу. Я насмерть его перепугал, прижал повозкой к стене, когда этот негодяй проезжал мимо, еще осмелился приветствовать меня, будто между нами ничего не произошло, прохвост этакий! Я не прикончил этого наглеца только потому, что час его еще не пробил!
- Мне одно известно, что и он и вы... простите... вы и он, - сначала надо упомянуть испанца, а затем уж индейца, - поклялись в мое заведение ни ногой...
- Что ж, пусть я буду клятвопреступником, уж очень ты мне по вкусу... аромат-то от тебя какой!..
- Не слишком ли многого вы захотели! - И, изменив тон, она продолжала: - Да разве кто-нибудь сможет спастись от вашего языка? Клянусь святым папским престолом, вы, дон Сиксто, такое скажете, что и самый последний погонщик ослов не придумает.
- Если меня заденут, я жалю, как скорпион. Но знаешь, сейчас я пришел неспроста, хотел кое-что рассказать тебе.
- Прежде скажите, что вам подать.
- Еще слишком рано.
- Как хотите, опохмелиться-то не вредно.
- От огорчения не опохмелишься. Как назло, столкнулся я с этим типом, твоим соседом.
- Чашка горячего кофе пошла бы вам на пользу.
- А если я выпил ее дома?
- От кофе нельзя отказываться... Если одни будут приходить сюда, чтобы поглазеть на меня, другие - излить свои горести, а третьи - чтобы понюхать меня, тогда мне придется закрыть свое заведение и начать отпускать грехи, и пусть все таращат на меня глаза да нюхают.
Вдова Маркоса Консунсино расхохоталась и ушла в кухню: из чашки, которую она приготовила для дона Сиксто, кофе расплескался на блюдце.
- Ты нынче в прекрасном настроении.
- Все, что вы здесь видите, создано благодаря моему хорошему настроению, все - и спиртное, и этот святой Доминго де Гусман, у которого, как видите, - она показала на выступ возле двери, - всегда и цветы, и лампадка.
- А святой-то наш, испанский.
- Святые принадлежат небу, а не какой-либо одной стране на земле. А как же кофе?.. Может, выпьете и потом расскажете о своих делах? У меня ведь кофе особенный: сама жарю зерно, так что оно не пережарено и не сырое. Сама и размалываю его, не по-аптекарски - в мелкий порошочек, но и не крупно, и сама варю кофе, не спуская глаз с кофейника.
- Подожди ты со своим кофе. Я пришел тебе рассказать...
- Ну, рассказывайте, только начинайте издалека, ведь издалека видно и быка.
- Я и хотел тебе рассказать...
- Хотели... хотели... Рассказывайте-ка скорее, не тяните! Что, язык проглотили?
- Проглотить не мудрено - вон у тебя какое декольте, не декольте, а целая витрина! Выставка что надо! Ну ладно, шутки в сторону. Я хотел рассказать, как чуть было не разделался с этим прохвостом, твоим соседом.
- Когда? Сегодня утром?
- Да, на пути сюда.
- Что ж, пусть на себя пеняет. Нечего было подливать масла в огонь. Вначале я думала, что вы не хотели спорить, но он так и рвался в бой.
Хозяйка принесла дымящийся кофе, и испанец припал прокуренными усами к чашке.
- Осторожней, кофе еще очень горячий! А что касается дона Непо, какое это имеет значение, что он мой сосед? Болтать-то все можно. А чем он вам так насолил? Сказал что-то по поводу тех, кто сменил свою фамилию, подделываясь под иностранцев. И еще он сказал, что этот самый мистер Кэйджебул родился от какой-то толстозадой индеанки! Лично я не знаю этого мистера, но сеньор Непо говорит, что рожа у него - ну точь-в-точь как у индейца, и как бы ни подделывался он под гринго, за янки ему все равно не сойти...
- Да что он знает, этот болван! Ведь есть индейцы краснокожие... А краснокожие - это особые индейцы, их снимают в кино, их не сравнить со здешними ублюдками. Они даже по-английски говорят.
- А вы, дон, говорите по-английски?
- Боже упаси! Не в такой гнусный день я рожден, чтобы болтать по-английски!
- Уберег, значит, вас от этого господь!
- А вот у вас, латиноамериканцев, и языка-то своего нет. Говорите на нашем языке, это мы его вам одолжили. По-испански вы говорите плохо, так почему бы вам не заговорить плохо и по-английски? Ведь это язык господ столетия!
Консунсино, не ответив, убрала пустую чашку. Дон Сиксто скрутил сигарету, послюнявил краешек бумаги и припечатал ногтем, затем сунул самокрутку в рот, прикурил от кремневой зажигалки, затянулся и полез за деньгами, чтобы расплатиться.
- Этого еще не хватало! - возмутилась хозяйка. - Не стану же я брать с вас за чашку кофе без аккомпанемента. Ах да, вы не любите мешать! Вы любите пить кофе отдельно и коньячок отдельно!
- Коньячок попозже, как вернусь.
- При условии, если не будете сражаться с моим соседом.
- Если он первый не полезет в драку. Не могу забыть, как он обливал грязью всех иностранцев, стало быть, и меня, никогда этого ему не прощу.
- Ну, если вдуматься, он был прав. Но не все иностранцы похожи на вас. Да и вы уже так давно здесь живете, что позабыли о своей родине.
Паскуаль-и-Эстрибо попытался было что-то возразить, но Консунсино повысила голос:
- А насчет того, что произошло на Южном берегу, и насчет миллионов, так обо всем этом еще долго будут говорить. Такое не каждый день случается, и не все с водой утекло... Что осталось от ваших хваленых аристократов? Кучка белоручек, болтающих по-английски, которые одеваются под гринго, живут, как гринго, женаты на грингухах - даже не подумаешь, что они родились здесь... По-моему, нет ничего хуже, чем быть чужим на своей земле. Это хуже, чем быть иностранцем.
Дон Сиксто сделал протестующий жест, хотел как будто вставить слово. Но хозяйка была начеку.
- Не перебивайте, не мешайте мне... - проговорила она. - Дайте мне высказаться, а потом уж скажете вы - за слова пошлину платить не надо! Никто из тех, кто наживал миллионы... никто из них не понимает и никогда не поймет, что многое в жизни стоит дороже денег. Слушайте и не прикидывайтесь глухим. Когда говорят то, что вам не нравится, вы всегда разыгрываете из себя глухого. Ведь этот самый Лестер Мид доказал, что можно бороться с "Платанерой", захватившей чужие земли.
- Я не отрицаю этого. Кажется...
- Так оно и есть, а не кажется. Речь идет о фактах, а вы говорите - кажется... Наследники Лестера Мида, эти Кохубули, отправились в те края, где, видите ли, им даже стыдно слышать упоминание об их родине.
- Нельзя обвинить отца в том, что он старается как можно лучше воспитать своих, детей. Кэйджебулы так и поступили. Это их право.
- Не на правде основано это право, и пусть скажет Кохубуль, ради какого золота или медового пряника индейцы должны перекрашиваться.
- Людей именуют так, как они сами хотят, тем более если они родились в хорошей семье и - карамба! - если они хорошо воспитаны.
- Пусть меня считают невеждой, но я никогда не скажу "Кэйджебул" вместо "Кохубуль", никогда! До чего же мы можем дойти? А что касается всяких там прав, так, по-моему, люди прежде всего не должны забывать о своем долге. Наследство - это не только деньги, но и заветы. А завет таков - надо продолжать борьбу с "Платанерой"...
- Сосед, видать, накачал тебя здорово!
- Сеньор Непо тут ни при чем. Все об этом говорят... А вы что думаете... что Анастасии, о которой упомянул сосед, нет на свете... что люди будут скрывать правду... или выдумывают... что нас, дескать, облагодетельствовала "Платанера"... Облагодетельствовала! Как быка под ножом. "Хорошо, что есть удила, - сказала ослица, - не люблю, когда морду рукой повертывают".
- А я считаю, что это вопрос вкуса. По-моему, они правильно сделали, что уехали со своим наследством подальше и стали воспитывать своих детей за границей.
- Именно так и поступил Иуда, именно так! Только вместо того, чтобы повеситься на суку, эти на женщинах виснут и детей плодят.
Старик отхаркался и, надвинув шляпу грибом на глаза, вышел из заведения вдовы Маркоса Консунсино. Вышел и сразу же, нос к носу, столкнулся с внуком Непомусено.
- Сын его дочери, - пробормотал под нос испанец, - его дочери и какого-нибудь калабрийца из тех, что работают тут пильщиками леса, - в синих глазах небо Италии, а лицо индейца, бронзовое, как у деда и той шлюхи, что его родила...
Дамиансито сидел на телеге, груженной известью, и насвистывал, погоняя быков; поскрипывая, катились колеса, и из мешков высыпалась струйка белой пыли, словно запись на дороге той мелодии, что насвистывал мальчик. Приподняв шляпу над черноволосой головой, он белой от известковой пыли рукой помахал кабальеро. Испанец не ответил, насупился, как мрачная сова, и его морщины остались неподвижными - пусть этот сопливый юнец поймет, что дону Сиксто не пристало отвечать внуку своего заклятого врага.
Погонщик, не подавая вида, что это его задело, продолжал как ни в чем не бывало насвистывать и наконец весьма четко вывел: "Эс-с-с-с... стри-бо!.. Эс-с-с-с... три-бо!.. Эс-с-с-с... три-бо!.. Сови-и-и-и-ще!.. Сови-и-и-и-ще!" Взбешенный старик в ярости кусал губы. Подбежав к своей повозке, он вскочил на ее подножку так, словно вдел башмак в стремя (эс... три-бо!.. эстрибо!!). Повозка покачнулась, резко накренилась, будто здание во время землетрясения, готовое вот-вот рухнуть. Но в самый опасный момент испанец восстановил равновесие, быстро перейдя по правую сторону от бидонов с парным молоком, еще теплым, пахнущим коровой и напоминающим о теленке, что остался сегодня голодным; слева лежали охапки травы, зеленой, как надежда.
Повозка сильно накренилась, но не упала... Разве не подтверждает это проект, предложенный им достопочтенному муниципалитету столицы, относительно строительства антисейсмических зданий? Жилые дома и административные здания в этой злополучной стране, где все рушится от землетрясений или как от землетрясений, даже когда подземных толчков нет и в помине, должны, по мысли испанца, строиться на рессорных основаниях, и, если подземные силы пробудятся, здание только качнется, как повозка, и останется целехоньким на месте.
Консунсино вышла следом за доном Сиксто с тазом, полным воды. Можно было подумать, что она намеревается будто ненароком выплеснуть воду на испанца, но она просто полила землю перед кабачком. И как раз вовремя - на часах ее примет наступила та самая минута, когда солнце, заливавшее мостовую, начало перебираться на стену. У Консунсино была своя тайна. Земле нравится агуардьенте, но не то, что хранится в бутылках, а то, что уже пили люди, и потому она поила землю водой, в которой мыли стопки и рюмки с недопитым вином; однако напоить надо до того, как солнце наберет силу. Если делать это каждый день, то земля, наделенная человеческим разумом, вознаградит тебя с лихвой - ведь это то же самое, что "засевать поле пьяницами": тогда их число в ее кабачке приумножится, они словно вырастут из земли или - не в силах держаться на ногах - припадут к стене, как вьющиеся растения.
Круто взмахнув тазом - брызги разлетелись сверкнувшим веером, - Консунсино щедро полила землю. Жаждущая почва впитывала влагу с шипением - так шипят от воды гаснущие угли. Прислушавшись к голосу земли, Консунсино громко произнесла:
- Пусть все алкоголики и забулдыги обретут силы от глотка агуардьенте и не проходят мимо!.. - Она внимательно осмотрела политую землю перед дверью. - Пусть входят, пусть будет для них мое заведение надежным убежищем, пусть не устанут они пить в одиночку или с друзьями, пока не оставят здесь, у меня, последнюю монету, часы, бумажник, булавку для галстука, цепочку от карманных часов, запонки - все, что только имеют при себе ценного, и пусть уходят довольными и веселыми... Пусть не мочатся здесь, пусть их не рвет, пусть не ссорятся они здесь и не дерутся, пусть делают все это в каком-нибудь другом месте, ибо нет ничего зловоннее мочи, блевотины и словоблудия пьянчуги! - И она низко, так, что обрисовались ее мощные, точно сейбовые колеса, ягодицы, поклонилась солнцу, однако тут же спохватилась, как бы кто не заметил этого, и сделала вид, будто подбирает что-то с земли.
Прижимая таз к левому боку - ближе к сердцу, Консунсино готовилась свершить второе священное орошение.
- И те, кто любит пропустить глоточек, опрокинуть стопку, ибо у каждого всегда найдется подходящий предлог выпить - будь это праздник или поминки, - пусть не проходят мимо... - Она опять уставилась на уже вторично политую землю перед дверью. - Пусть зашевелится у человека червячок жажды и захватит его страсть, и пусть сядет он - если в состоянии еще сидеть, - сядет у стойки и опорожнит бутылку крепкого ликера, стопку жгучей настойки или литр доброго пива!
В третий раз поклонившись солнцу, она брызнула последними каплями на землю и произнесла:
- И тот, кто еще сохранил непорочность, никогда до сих пор не прикасался к спиртному, пусть не проходит сегодня мимо, пусть войдет сюда, чтобы отпраздновать радость или избавиться от тревог; пусть войдет сюда ради любопытства, чтобы почувствовать себя мужчиной, чтобы знать, как пахнет агуардьенте; пусть попробует его впервые, и пусть ему оно понравится, и пусть снова и снова разгорится желание потянуть из бокала; и тот, кто никогда не напивался, пусть напьется, ибо ты, земля, хочешь этого, ибо хочешь этого ты, солнце, отец и мать сахарного тростника, всемогущего нашего господа!..
- Тата Гуаро, - добавила она, - благодаря тебе нет ничего на свете печального, нет ничего безобразного, нет ничего дорогого!..

Когда вблизи проходят грузовики с материалами для строительства на аэродроме взлетных дорожек, приземистые невзрачные домишки вздрагивают. Эти грузовики кажутся чудовищами на колесах и рессорах, они величественнее домов, а некоторые даже похожи на какие-то движущиеся соборы (вот где испанец мог бы полностью подтвердить свою теорию строительства городов на рессорах в странах с частыми землетрясениями и мог бы запатентовать свое изобретение!). Гудят локомотивы, требуют освободить путь; как коровы, потерявшие своих телят, блуждают они взад и вперед, отцепляя и прицепляя платформы, пустые или груженые вагоны. Вокруг высятся кипарисы, расстилаются пастбища, в период дождей превращающиеся в лагуны. Издалека доносятся выстрелы охотников за утками. Перекликается скрежещущее, скрипящее эхо: машины, работающие на выемке камня, экскаваторы, буры, лопаты врезаются, вгрызаются в каменистую землю. В крошечных вагонетках едут люди; по сравнению с огромными грузовыми составами вагонетки кажутся поездами-мышами. Гигантские челюсти с лязгом раскусывают, дробят, пережевывают камень, превращая его в мелкий порошок. Это целый мир, в котором нет ничего лишнего и нет потерь, здесь впустую не растрачивают время, не соблюдаются воскресенья... Котлы-бойлеры, конденсаторы-холодильники, гидравлические поршни. Люди, янки, ярды. Тут все смазано или вымазано машинным маслом - ни одного масляного пятнышка не попало лишь на небо, где среди облаков, алтарями возвышающихся в безбрежной голубизне, по утрам служат мессу ангелы.

Сеньор Непо Рохас растянулся на койке, как был - одетый. Второй раз за это утро вернулся он домой и второй раз растянулся на койке. Ударом о койку смял шляпу. Растянулся, как животное, которое спит днем, а ночью бродит; даже не снял башмаки. Не давало покоя проклятое желание пропустить глоточек - опять придется встать, вытащить велосипед и поехать поискать другой кабачок: снова вернуться к Консунсино он не мог. Ради какого-то несчастного глотка нужно ехать черт знает куда. Куда бы ни шло - из-за дюжины или полудюжины глотков, но ради одного... И Дамиансито нет дома. Шатается где-то на Северных каменоломнях, забыл о своем деде... Пожалуй, так даже лучше... пусть внук будет неблагодарным... Но плохо думать о внуке, который каждое утро встречал его - радостно, будто божий поцелуй, - он не мог. Просто сорвалось сейчас - Дамиансито не было дома... И вот он растянулся на койке как был, даже не сняв одежды, в куртке и даже в башмаках - что ж, он сам себе хозяин. И никто не возмущался, никто не возражал, никто не сказал, что он, дескать, похож на мертвеца или на мертвецки пьяного.
На мертвеца или на мертвецки пьяного?.. Если бы он не поберегся сегодня утром, то был бы не только похож на мертвеца, а и в самом деле стал бы мертвецом. И все же ему удалось ускользнуть от смертоносных колес - видно, господь милостив и еще не пробил его, Рохаса, смертный час. Выскочил он благодаря присутствию духа, благодаря педалям и рулю, потому что не потерял голову и нажимал на педали, рулил и маневрировал, словно тореро. Хотя повозка дона Сиксто и не сотворила злого дела, испанец все-таки напакостил ему - остановился перед кабачком Консунсино. Вот потому-то и не удалось дону Непо выпить. Сразу угас порыв, улетучилось желание пить агуардьенте, пить до тех пор, пока не перегорит все на сердце, чтобы ни о чем не думать и ничего не ощущать, - пришлось вернуться домой, даже не промочив горло. Дыхание прерывалось, он еле дышал...
Ему хотелось высказать все, что наболело на душе, поведать кому-нибудь и о том, что случилось, и о том, что с ним вообще происходит. Как назло, Дамиансито нет... Встретил бы его по дороге, поехал бы с ним сдавать известку. Погрузил бы велосипед на телегу, и никто не помешал бы им наговориться всласть. Когда выложишь кому-нибудь все, ощущаешь облегчение, а сейчас вот он вынужден сдерживать и бешенство, и гнев, и страх, и раздражение. Противно вспомнить эту утреннюю сцену: предательский удар дона Сиксто, повозка, неподвижно застывшая перед кабачком Консунсино, и как подумаешь, что будет трудно отплатить той же монетой, не совершив преступления, горечь переполняет сердце. В его мозгу созрел план мести. На соседней улице, по которой обычно проезжает Паскуаль-и-Эстрибо, надо разобрать снизу стенку, да так, чтобы она повисла в воздухе; как только испанец поравняется с этой стеной, она обрушится на него и похоронит под своими развалинами, а потом... потом можно будет купить газеты с сообщениями о гибели дона Сиксто и с комментариями по поводу того, как он погиб, став жертвой науки - испытывая свой оригинальный метод строительства антисейсмических домов на рессорах.
Дон Непо даже не выпил кофе - лишь сейчас об этом вспомнил... Даже куска хлеба не откусил... такой черствый... Липкой от пота рукой, вонявшей горячей резиной, он взял кусок, но откусить не смог: можно подумать, что кладешь в рот рукоятку руля. Даже вкусного хлеба теперь не выпекают.
Все выводило его из себя и будет выводить из себя, пока он не отомстит. Солнечный свет пробивался между досками потолка, как сквозь несомкнутые веки, бил из-под двери - белый, яркий, обжигающий. Потолок нуждается в ремонте, вот-вот развалится; нет сосновых реек и нет кедровых досок, чтобы починить его. Многого не хватало Непо. Но что делать, старикан, раз нет ни денег, ни сил... А что, если подняться и заложить щеколду?.. Неплохо бы закрыть дверь. Теперь от дона Сиксто можно всего ожидать, тем более испанец-то знает, что в этот час легко застать дона Непо спящим... На крючок и на щеколду. Береженого - бог бережет! Как же он все-таки устал... Бессонница расслабляет. Закрываются глаза. Он хочет поднять веки. Не может. Все ускользает куда-то. На щеколду... и крючок... было бы хорошо... Но нет сил подняться... даже нет сил защитить свою жизнь... ослаб из-за этой проклятой усталости, вечного неудовлетворения, горьких разочарований, из-за этой серой повседневности и чувства острой несправедливости... Если убьют, так хоть мертвого оставят в покое... Препоручаешь ведь себя на милость божью... Дверь... щеколда... крючок... легко ли от слова перейти к делу... эх, еще бы силенок... еще немного поднажать... Тогда можно быть уверенным, что его не пристукнут как беззащитного щенка!..
Еще бы силенок!... Он хотел повернуться, чтобы легче было дышать, да так и замер, словно внезапно потерял сознание: голова рядом с подушкой, ноги раскинуты, рука свесилась с койки, ртом уткнулся в простыню, а спина открыта, не защищенная перед убийцей, - может быть, сам дон Сиксто появится в маске, а может, наймет кого-нибудь...
Он спал в одежде и обливался потом, будто не спал, а выполнял очень тяжелую работу. Потому-то за ночную смену и платят вдвойне. Это как бы аванс за тяжелый сон в дневные часы: нужны усилия, чтобы усталость обратилась в сон, солнечный свет - в тень, а хлопоты и беспокойство - в мир и покой. Но не всегда удается сомкнуть веки, зачастую усталость преследует ломотой в костях, от прилива крови мутная пелена застилает глаза и в бурливом потоке шумов тонет тень тишины.
Он помахал в воздухе рукой, свесившейся с койки, однако не достал земли, и это движение не вернуло его к реальной действительности - она исчезла в тумане сна. С каждым выдохом он выветривал смертельную обиду. И уже не вдыхал он, а подвывал... Выл, точно вентиляторы в "Гранаде", - это ему было поручено держать их в чистоте, но старый ветер покрыл густой пылью холодный грустный металл. Прежде вентиляторы начинали вращаться как бы после глубокого вздоха, а теперь, когда их пускают в ход, они поднимают вой. Времена меняются. Некогда, в былые романтические времена, ему поручалось следить за чистотой полудюжины клеток с птичками, которые своим пением развлекали посетителей. Но времена меняются. От птичек отделались - а если бы они и остались, то, наверное, завыли бы, как вентиляторы или вот как сейчас дон Непо, - вместо птичек в "Гранаде" водрузили "Роколы", завывающие, словно голодные суки с пестрым брюхом, жаждущим монет.
Наконец он повернулся на другой бок - хотелось избавиться от тяжести, душившей его, ведь он лежал ничком, подобрав под себя ноги, будто в утробе матери, объятый таинственным сном. Полежав несколько минут без движения, он вдруг ощутил застаревшую боль в ухе и поковырял пальцем в ушной раковине, откуда волос торчало больше, чем из ноздрей. Недаром же дона Непо прозвали Косматым, впрочем, это нисколько его не сердило.
Он еще раз переменил положение, и лачуга огласилась сопением, храпом и каким-то бурчанием; бурчал, как кипящая на огне похлебка, которую варил он, дон Непо, - старик, осужденный погибнуть под колесами повозки из-за своего неуважения к "Платанере" и Кохубулям, Сотомайорам, папам, буллам и прочим реликвиям. Вот-вот будет свершен приговор - над ним уже повисли и повозка, и кляча, и морщинистый палач, раскачивающийся на ветру, как пучок жилок от табачных листьев. Он покрепче зажмурил глаза, чтобы не закричать, но смертная казнь миновала: не раздавили его колеса, не разорвали на куски, экипаж пронесло над ним, пролетел, словно сова, и снова возник за несколько шагов впереди, на этот раз уже похожий не на сову, а на какую-то фантастическую колымагу, опустившуюся, как зловещая птица, перед дверьми Консунсино.
("Совиииии...ще!.. Совииии...ще!.." - насвистывает внук... Послышалось это деду или приснилось?.. "Совиии...ще!.. Совиииище!.. Эс-с-стриии... бо... Эс-сстриии... бо!")
Он стиснул губы так крепко, будто хотел свистнуть во сне. Крикнуть колымаге, что остановилась за несколько шагов от него, крикнуть, разбив по слогам прозвище ее хозяина: "Эс-три-бо!.. Эс-три-бо!.."
И домой он вернулся совсем не из-за этого - разве может придавать значение всем этим пустякам такой человек, как он, Непо, который каждодневно бросает вызов смерти, встречаясь на дороге с чудовищно огромными, много-премноготонными грузовиками, которыми движут сотни и сотни незримых лошадиных сил и управляют рыжие гиганты. Правда, при виде их он сам себе казался мертвецом, расстрелянным на рассвете, - однажды он признался в этом своей красотке, которая теперь стала старой и безобразной и считалась его кумой, и та ответила: "Как раз это я и хотела сказать, Понемо (так нежно обращалась она к Непо с глазу на глаз - аи! - в доброе старое время)!.. Как раз это я и хотела сказать!.. А почему тебе не быть убитым, мертвецом, если ты выехал на рассвете и сразу же, у порога столкнулся со смертью?.. Вот так и погибнешь, ни за что ни про что, и похоронят тебя... посеют твои косточки в чистом поле или украсят твоей могилкой кладбище... Конечно, каждый умирает по-своему, но такие самоубийцы, как ты, могут выбрать себе смерть по вкусу. Однако у тебя, Понемо, даже для этого не хватит вкуса, как и тогда, помнишь, когда ты бросил меня из-за Каифасии... Погибнуть на велосипеде - где это видано! Был бы ты хоть молод, а то ведь... Что ж, придется заколотить тебя в деревянный ящик, ежели, упаси господь, шмякнешься да навсегда и вытянешься... Да, соберут твои косточки или просто-напросто вытрут промокашкой то место, где тебя переедет одна из этих игрушечек, что взваливают себе на горб целую скалу, превращенную в пыль и прах... Не так ли, Понемо?" Сказала и раскинулась на постели... Эх, хороша была, искусительница! А сейчас?..
И что за поганая нынче жизнь: порой увидишь ее во сне, но уж не такой красивой, как в молодости, а такой, какой она теперь стала, - высохшей, тряпкой. Одна шкура осталась. Груди опали. Развалюха. Никому и в голову не придет ущипнуть ее теперь. Все зубы потеряла - правда, в этом повинен один ловкий зубодер: чтобы побольше заработать, он опустошил ей весь рот, лечил якобы от ревматизма, еще уверял, что иначе выпадут волосы, вот и повыдергал... А теперь стала она его кумой.
Повозка испанца, то неподвижная, то катящаяся, преследовала его. Крылатым хищником, зловещей птицей, совой с четырьмя когтистыми лапами опустилась было она перед дверьми кабачка Консунсино. Но вот колымага свернула в сторону, и в ушах зазвенело эхо, расплескавшись звякающими кругами от железных шин; вокруг разнеслось галопирующее эхо ударов колес и оковки о камень, отзвук свиста бича и поток ругательств, хулы и плевков. А испанец все шмыгает и шмыгает носом, вытирая его своей худой, морщинистой и костлявой рукой... Ужасная рука у Паскуаля-и-Эстрибо, даже вожжи, зажатые в ней, толще. А ведь сколько раз сжимал он ее в дружеском рукопожатии. Теперь же эта рука направила колымагу прямо на него, дона Непо...
Он вскрикнул... Чуть не проснулся... Что-то огромное и громыхающее катило на него - он отчетливо слышал этот грохот, - постепенно приобретая очертания повозки, которая, стремясь настигнуть его, летела, едва не разлетаясь на куски. Колымага неслась на колесах, а может, и не на колесах - казалось, парализованные, они все же вращались с головокружительной быстротой. В вихре искр, словно вырывавшихся из кузнечного горна, невозможно было различить лошадь, гнавшую изо всех сил. Колымага дико подпрыгивала, лопалась упряжь, щелкали рессоры, что-то хрипело... Было похоже на ужасное землетрясение...
Дон Непо почувствовал себя беспомощным. Спасения нет: ничего у него не было, кроме велосипеда. Сотнями, тысячами ног он мог нажимать на педали, но они не спасут его от гибели - быть ему раздавленным. Ничего у него не было, ничего, кроме велосипеда, который мчался на бешеной скорости, и койка скрипела, и подушка упала на пол, и простыня сбилась на самый край. Надо бы свернуть с дороги на обочину. Но эта мысль мелькнула очень поздно, нет, не поздно... Да, поздно... Вон там, в ущелье, между скалами, Паскуаль-и-Эстрибо с ним покончит. А если бросить велосипед и спрятаться на дне овражка, уж там его не достанет зловещая колымага? Но жаль велосипед, он бросит его только в самом крайнем случае, если погоня настигнет... А пока надо бороться, чего бы это ни стоило... Он двигал ступнями, коленками, плечами и даже головой - в такт колесам, развертывавшим нескончаемый серпантин, в такт педалям, которые крутились, будто загипнотизированные, в такт цепи, все время задевавшей щиколотку. Упорно нажимая на педали, он чувствовал, что хрипящее чудовище остается позади.
Неожиданно дон Непо затормозил, и ему показалось, что его бросило вперед: он рухнул навзничь и инстинктивно прижал руки к груди. Умоляя, умоляя того, кто хрипел: потише...
Дон Непо бросил руль. Мучившая его икота превратилась в джаз, прерывистое дыхание - в жужжание электромиксеров, лязганье его зубов - в звяканье алюминиевой и цинковой посуды в тазу, буги-вуги - в вальс... "Три утра уж наступило"... "Руль!.. Руль!.." - кричал он, не зная, за что ухватиться, как остановить завывающие вентиляторы, которые могли перебить ему руки... "Руль!.. Руль!.." - хрипло откликалось эхо. Глаза вытаращены - будто мыльные пузыри вздулись на волосатой физиономии. Грудь наполнена ветром и шумом; он бессознательно двигал ногами по койке, нажимал на все педали, на все педали, на все педали - надо сделать все от него зависящее, чтобы колымага не раздавила велосипед с колесами, так похожими на проволочные западни, круглые мышеловки, где мечутся и попискивают мыши, напоминающие тех, что слышишь порой под скрипучей койкой, где он оставил почти не тронутый завтрак...
Теперь роскошная карета - почти триумфальная колесница - следовала за ним. Огромная, точно театр, позолоченная заревом пожаров, она мчится по языкам пламени, и несут ее кони - клубы дыма, а в колеснице - мужи и девы, вздымающие знамена, плуги и винтовки...
Все меньшее расстояние отделяет его от пламенеющего облака, далеко позади осталась колымага, в которой кроме морщинистого кучера-испанца, клявшего все и вся, ехали Кохубули, замаскированные под Кэйджебулей, индейцы, переодетые игроками в гольф, и сам президент "Платанеры", который, рукой в зеленой перчатке придерживая банановую гроздь, лишенную плодов, подгонял ею пугливо озиравшегося мерина.
Настигала... Карета его настигала... Расстояние, разделявшее их, сокращалось на глазах... Настигала... Настигала... Нажимая на педали, он оставлял позади того, кто хрипел... и тот, кому угрожала опасность... хрипя, отставал от нажимавшего на педали...
И тот, кому больше всего угрожала опасность, наконец проснулся. Подсознательно - где-то на рубеже сна и бодрствования - он успел различить очертания кареты. Среди ее седоков выделялось лицо безбородого, чем-то похожего на китайца... человека средних лет, который кричал: "Вперед, люди!.. Люди, вперед!.." Он приоткрыл глаза в тот миг, когда оторвался было от погони, но тут же снова зажмурил их и, погрузившись в сон, обнаружил, что ноги его по-прежнему на педалях и по-прежнему его преследует колымага. Смахнуть с ресниц влагу - слезинки и ночную росу - и бежать, бежать, нажимая на все педали, на все педали, на все педали!.. Чтобы не наехал на него этот бесшумный, угольно-черный бесколесый призрак... бесколесый?.. Даже колеса растерял где-то... где-то... Где-то теперь дон Сиксто?.. Сбежал?.. Укрылся в одном из городов, воздвигнутых на каретных рессорах, там, где во время землетрясения здания не падают, а покачиваются, как кареты, катящиеся по мостовой. А может быть, он там, где оставил свою повозку, и теперь рассказывает вдове Маркоса Консунсино о том, что случилось, не потратив ни одного песо на кофе и коньяк и поглаживая свои морщины, как будто это были струны, а он, перебирая их и шепелявя, складывал какую-то мелодию...
Кто-то открыл и снова захлопнул дверь, на которой не было ни крюка, ни щеколды. Дверь стукнула. Вернее, едва не стукнула. Придержав дверь, чтобы не стукнула, кто-то вошел. Вошедший ничего не видел, вступив в темноту сразу после ослепляющего солнечного света. Вытянув перед собой руки, чтобы не наткнуться на что-нибудь, и осторожно ступая, он направился туда, откуда доносилось прерывистое дыхание дона Непо. Вскоре глаза его привыкли к темноте, и он разглядел в полумраке распростертого на койке человека, погруженного в глубокий сон. Человек лежал в одежде. Ясно, как только пришел, сразу улегся, даже башмаков не снял. Человек еще не стар. Но и не молод. Лицо цвета желтоватой глины, пышные брови, ресницы, усы и седеющая шевелюра. Небольшие, но мускулистые руки - как видно, немало потрудились на своем веку. Подушка и покрывало на полу. Наброситься на него? Рискованно - закричит. Оглушить его ударом?.. Такая мысль мелькнула у вошедшего, но он уже тряс дона Непо за плечо, пытаясь разбудить его. Не разбудил. Спящий только перевернулся на другой бок. Вошедший снова стал трясти его. Бесполезно. Дон Непо защищал свой сон, яростно отмахиваясь. Незнакомец встряхнул его сильнее...
- Что?.. Кто это?.. - забормотал дон Непо. - Кто?.. - Кто вторгся в царство сна, куда никто не имел права проникнуть, кроме него самого?.. Прочь!.. Прочь, непрошеный!.. Вторгся!.. Где же он его видел?.. Прочь!.. Прочь!.. Прочь из сна!.. Отодвинувшись на самый край койки, он изо всех сил старался оттолкнуть от себя призрак. Но тот не исчезал, наоборот, приближался, наступал на него, становился осязаемым... Нет, не может быть!.. А что, если этот наглец, появившийся из глубин его сна, - дон Сиксто?.. Нет, нет, нет... Но он уже здесь. Он пришел, чтобы вонзить в него нож, застрелить его из револьвера или задушить простыней - словом, убить. Но тогда зачем ему понадобилось будить дона Непо?.. И дон Непо опять сжал веки, прикинулся спящим... Пока он не откроет глаза, никто не убьет его - тот, кто убивает спящего, не сможет покинуть место преступления... Так убивают только клятвопреступники. Ага, потому-то незнакомец и будил его, говорил ему что-то прерывающимся от волнения голосом, говорил с таким таинственным видом и так тихо, что дон Непо никак не мог разобрать, о чем же тот просит... Ах да, видимо, хочет, чтобы он проснулся... открыл глаза...
Спрыгнуть с постели, охотничье ружье Дамиансито и мачете - в углу, за баулом. Но разве найдешь их с закрытыми глазами? Начнешь искать - получишь пулю в спину. Дона Непо сковал леденящий ужас. А неизвестный все энергичнее тряс его, очевидно, считая, что лежащий на койке впал в летаргию...
А если это только кошмар, успокаивал себя дон Непо, что, если этот таинственный незнакомец просто приснился ему?.. Да, но как в этом убедиться, не открывая глаз - ведь открыть их он не может, - а вдруг это не сон и пришелец действительно решил убить его?.. Меж полузакрытых век проглядывали щелочки глаз - такие узкие, что убийца не смог бы их заметить, - через фильтр ресниц дон Непо старался разглядеть незнакомца. А не видел ли он уже где-то это лицо... быть может, видел в "Гранаде", или на Рыночной площади, или на мессе в соборе святого Франциска?.. А может быть... на параде? Он попытался сосредоточиться. Да, да, совсем недавно он видел его на каком-то параде... Однако он уже давно не бывал на парадах...
- Пожалуйста!.. Пожалуйста!.. - донеслось до него.
Этот пришелец, должно быть, просто пьянчужка, которому страсть как захотелось опохмелиться; он увидел, что дверь не заперта, и вошел, рассчитывая выпросить пару монеток, чтобы пропустить глоток-другой. Подумав об этом, дон Непо открыл глаза, но тотчас снова зажмурился. И еще крепче, чем прежде, сжал веки. Лучше притвориться спящим... А что, если этот человек все-таки пришел убить его?.. А может, никто и не приходил и это просто тот человек, которого он видел в карете?.. В карете?.. Не может быть... Не может этого быть! Он спит наяву?.. А другой?.. Кто другой?.. Тот, что пришел убить его... А если никто не приходил убивать его?..
Охваченный ужасом, дон Непо метался между явью и сном. Открывал глаза - и кошмар боролся с действительностью. Еще шире раскрывал глаза дон Непо, таращил их, как безумный.
- Что с вами, дружище? - спросил чей-то резкий голос.
"Кто же это? Тот, кто пришел меня убить?" - дрожа от страха, подумал дон Непо. Или никто не приходил убивать его?.. Быть может, это тот, из кареты, тот, который просил убежища?
- Кроме этой комнаты... - вдруг услышал свой голос дон Непо (оказывается, он был даже в состоянии говорить, но как ужасен этот кошмар, никак от него не избавишься), - ...есть еще навес.
- Вероятно, меня разыскивают... Не знаю... - проговорил незнакомец; на его лице под бледной, несмотря на загар, кожей проступали скулы, редкие волосы словно приклеены к черепу, тонкие губы вытянуты вперед, уши казались какими-то чужими. Голос пришельца окончательно вернул дона Непо к действительности.
Но где другой?.. Какой другой?.. Тот, что приходил убить его... А если никто не приходил убивать его и здесь только человек, который просит убежища, потому что его преследуют, и он и есть тот самый, который ехал в карете и кричал: "Вперед, люди!.. Люди, вперед!.."
- Я прыгнул на ходу с поезда (с кареты, подумал дон Непо) и бежал, бежал, пока не увидел эту дверь...
- А я из-за землетрясений никогда не закрываю дверь на щеколду... - Насколько богат оттенками реальный, звучащий человеческий голос! Дону Непо даже захотелось повторить свои слова.
- Мне помогла ваша предосторожность...
- Вас везли под арестом?
- Выслеживали...
- За вами гнались?
- Нет... но на всякий случай... бросился к вам, сюда... Простите, вы так крепко спали... мне стоило больших усилий вас разбудить.
- Да, у меня на редкость тяжелая работенка, - вздохнул дон Непо, - и потому сплю днем. Ведь это ужасно - даже совесть грызет, - валяться на койке, когда все работают. Я уже забыл, как спать раздевшись: чувствуешь себя точно больной в госпитале. А если кто увидит, как я сплю одетым, может подумать - и вы тоже, должно быть, подумали обо мне: вот нагрузился до чертиков... Бросил якорь, сказали бы вы. А у меня, признаться, кишки прополоскать нечем, хотя под кроватью много бутылок. Я-то вначале подумал, что вы зашли перехватить у меня глоточек.
- Было бы неплохо...
- И у меня была такая мысль. Очень хотелось пропустить, до смерти хотелось, а дома как на грех нет ни капли. Так откуда вы, говорите, прибыли, дружище?
- С побережья...
- Храбрец, на ходу прыгнуть с поезда...
- А тут, на повороте, он снижает скорость...
- Здесь нет, вы хотите сказать - на Коровьем мосту...
- Как раз оттуда я и иду - по улицам, через пустыри...
- Тогда ваш след уже потеряли...
- Надеюсь...
- Значит, с самого побережья...
- Оттуда...
- Ну, как там? Как дела?
- Здорово. Но все еще может случиться. Рабочие очень недовольны. Надо ждать худшего...
- Это к лучшему...
- Как к лучшему?
- К лучшему. Еще мой дед говаривал - нет ничего хуже, когда люди мирятся со злом...
Неожиданно послышался какой-то шум... Похоже, кто-то крался там, за стеной. Незнакомец и дон Непо обменялись взглядами.
- Ничего, ничего, - успокоил гостя дон Непо, - это чорча моего внука. Должно быть, солнце припекло ее в клетке, вот она и возится, просит выпустить ее. Пойду, с вашего разрешения. Открою. Если мы, старики, вырубленные в старые времена из векового дуба, не позаботимся о птицах и цветах здесь, где сплошной железобетон да железная арматура, - что будет с природой?..
Он вышел, неплотно прикрыв за собой дверь, и заговорил с птицей:
- Иди-ка сюда, а ну иди-ка сюда, хозяюшка!.. Птица с блестящим, длинным, острым и черным,
как эбеновое дерево, клювом и такими же черными глазами - этот роскошный траур контрастировал с золотисто-огненными перьями, словно выплавленными из чистого золота - радостно подскочила к дверце клетки.
- Когда мой внук дома, - пояснил дон Непо, заглянув в комнату, - он выпускает чорчу из клетки, чтобы она погуляла по воле. А я вот не выпускаю. Боюсь, как бы с ней чего не случилось. Хоть по соседству никто не живет, котов у нас хватает.
И совсем другим тоном он обратился к чорче:
- Съест тебя кот, хозяюшка. Ей-богу, лучше тебе посидеть в клетке! Плохо, конечно, в тюрьме, но погибнуть еще хуже. Из тюрьмы выходят, из могилы - нет. На то ты и хозяюшка, чтобы дома сидеть.
Возвратившись в комнату, дон Непо начал расспрашивать беглеца о том, что произошло на Атлантическом побережье. Слухов было много, а что именно там случилось, никто не знал.
В комнате царил полумрак, было душно - солнце уже обдавало зноем. Было слышно, как в клетке прыгала чорча. Они тихо, вполголоса вели беседу.
- Много жертв... там, на побережье. По бастовавшим в порту открыли пулеметный огонь. Много убитых и раненых...
- Вы вовремя спаслись...
- Я не спасался. Я приехал, чтобы... - Казалось, он стыдился чего-то и не знал, как лучше объяснить все хозяину, но дон Непо решил помочь ему.
- Чтобы избежать...
- Да, да... - Человек из кареты потер руки.
Для Непомусено он по-прежнему оставался человеком из кареты, и подчас старику представлялось, что все это - продолжение сна.
- Ну, избежать - это еще не значит струсить... - заметил дон Непо. - Если бы я мог рассказать вам, что произошло со мной нынче на рассвете... Просто невероятно... Я тоже избежал опасности...
- Я тоже считаю, что избежать - это не то что сбежать. В благоразумии есть какая-то доля трусости... Но я появился здесь, чтобы выяснить, чем можно отсюда им помочь. В конце концов, они же свои... люди измученные, но отважные, героические...
- Мне кажется...
- Простите, пожалуйста, я прервал вас. Вы собирались что-то рассказать?..
- Ничего сверхъестественного... - поспешил заявить дон Непо, вдруг подумав, что как раз сверхъестественна эта беседа с таинственным - вышедшим из его сна - незнакомцем, которого он впервые увидел в карете или на колеснице - среди мужчин и женщин, вздымавших знамена, плуги и винтовки. - Ничего сверхъестественного... просто стычка с одним испанишкой, который тут живет и служит управляющим - командует несколькими коровами, молочной да небольшим лужком. Он утверждает, будто все это его, принадлежит ему, но я-то знаю, что не ему, а хозяевам. Они, видите ли, аристократы, им стыдно за свою бедность, а к тому же еще они, прикрываясь всякими титулами да гербишками, выдали свою старшую дочь за некоего Кохубуля, сына тех Кохубулей, индейцев, моих земляков, которые унаследовали капитал одного янки, погибшего вместе со своей женой много лет назад во время урагана на Тихоокеанском побережье. Так вот, как вы думаете, что же сделали эти Кохубули?.. Прежде всего - да поскорее - они переменили фамилию!.. Теперь стали выдавать себя за гринго, прозываются, как взаправдашние янки, мистерами Кэйджебулами, играют в гольф, болтают только по-английски и не признают своих земляков. Из-за этой чертовщины с Кэйджебулами и Кохубулями я и поспорил в кабачке с испанцем, слово за слово, полез в бутылку да и выложил ему все начистоту... Сколько спеси у этих... аристократишек! А они только и сумели что породниться с каким-то чиновником "Платанеры". Ну и что? Они даже не стали акционерами Компании, той самой Компании, которая начала свои "операции" с захвата земель, принадлежавших законным владельцам... Как только я упомянул о краже земель, испанец разъярился... А я всего лишь назвал грабительницей Компанию - кое-кто здесь пытается выдавать ее за благодетельницу... "Я могу доказать, что она - грабительница", - сказал я ему и сослался на свидетельство одной мулатки, моей знакомой. Эта мулатка - одна из тех, кого Компания обворовала, прогнала из родных мест. Ее зовут Анастасиа. Если одного свидетеля не хватит, можно расспросить Хуамбо, ее брата, который тоже был очевидцем разбоя и грабежа. Он видел, как Компания отнимала земли, сжигала хижины жителей, забивала скот, уничтожала посевы... Вот какие дела у нас творились... - Дон Непо умолк и после паузы спросил: - Хотите сигарету?
- У меня есть... - И незнакомец протянул пачку.
- С удовольствием затянусь. Это что же у вас - "Кэмел"?
- Верблюд, мой друг, самый настоящий верблюд!.. Сигареты из местного табака, а только обертка от "Кэмел"... Не переношу я ни "Кэмел", никаких других сигарет вроде "Кэмел", но приходится: это как бы свидетельство о благонадежности.
- Не стану вам докучать, пересказывать эту историю с "Платанерой". Скажу одно: испанец меня так возненавидел, что даже хотел прикончить... Сегодня утром, когда я возвращался на велосипеде с работы, он попытался наехать на меня в своей повозке, и только благодаря тому, что господь наш великодушен, мои мозги не остались на камнях...
- Да, такие-то дела... и все из-за этой Компании. Я приехал с Атлантического побережья... мы нуждаемся в поддержке людей с плантаций Юга...
"Он! Это он - человек из кареты, - промелькнуло в мозгу Непомусено. - Из кареты!" - и, воодушевленный этой мыслью, он радушно предложил:
- Если смогу помочь чем-нибудь, я к вашим услугам...
- Я хотел бы переговорить с вашим знакомым мулатом... Нужно прощупать почву...
- Попробую выяснить, как лучше это сделать. Во всяком случае, вы можете оставаться здесь...
- Хорошо бы поговорить один на один... - заметил гость и зажег другую сигарету.
- Я еще не рассказал вам... Когда я проснулся и увидел вас, меня это не удивило. Сначала, правда, стало даже страшновато: вдруг тут кто-то появился. Не знаю почему, но я уснул с мыслью, что испанец подошлет ко мне наемного убийцу. Хотел было встать и закрыть дверь на крючок и щеколду, но потом решил: будь что будет, как господь повелит... увидев вас, я в первый момент испугался. Подумал: меня будят, чтобы не убивать спящим. Открыл глаза, и вдруг передо мной лицо того человека, которого я только что видел во сне... вернее сказать, который только что снился мне...
- Это называется предчувствием...
- Вот-вот, правда?.. И вам, должно быть, интересно будет узнать, каким вы мне приснились: вы были не то в колеснице, не то в карете - экипаж этот походил на театральный зал, даже кресла расставлены ярусами: театр катился на огненных колесах, а в упряжке - клубы дыма. В колеснице были мужчины и женщины, а в руках у них - знамена, плуги и винтовки...
- Там был и я?
- Да, да, и вы кричали: "Вперед, люди!.. Люди, вперед!"
- Что ж, друг мой, все вполне объяснимо. Вы видели во сне колесницу в тот момент, когда я будил вас, и персонаж вашего сна слился с моим образом. Однако мне хотелось бы думать, что я действительно был там...
- В триумфальной колеснице?..
- Да, друг мой... - И гость, заметно взволнованный, встал и обнял дона Непо. - Если все это происходило в триумфальной колеснице, пусть вашими устами глаголет истина... - И тут же, чуть отстранившись от дона Непо, попросил: - Не спешите поздравлять меня, до триумфа еще далеко... Лучше ущипните!.. Ущипните меня, теперь я хочу убедиться, что не сплю!..

IV

- Три... три... три... утра уж наступило...
- Сосут и сосут эти грин-н-н...
Так и замерло это слово в разинутом рту Анастасии. "Грин-н-н" - звоном погремушки отдалось в переносице. "Грин-н-н..." - задержалось в рассеченных, разбитых губах. Не могла она сразу сообразить, где еще была боль - "гринн-н-н-н..." - пока не поднялась и не выплюнула первый кровяной сгусток, за которым, разбавленная слюной, потекла жидкая кровь, горячая, клейкая.
Полицейские янки ловко прыгали с подъехавшего военного грузовика - некоторые, не дожидаясь, когда машина остановится, соскочили на ходу, - и штурмом захватили бар "Гранады"; остальные ворвались через боковую дверь, к которой прильнула было мулатка, пытаясь разглядеть, что происходит в зале. Каски, ботинки, кожаные ремни - все заплясало под взлетавшими резиновыми дубинками, под кулаками, пинками; удары сыпались сверху и снизу, справа и слева.
А возле бокового входа с трудом подымалась с земли мулатка. Ее никто не собирался избивать - очищая себе путь, янки так основательно стукнули ее по спине, что она свалилась и, падая, ударилась лицом о косяк двери, в которую подглядывала, как перепившиеся верзилы пытались линчевать бармена: он осмелился отказать им.
Линчевание предупредил наряд военной полиции; выручив из беды перепугавшегося насмерть бармена, полицейские принялись выгружать гигантов из бара: их вытаскивали, подхватив под мускулистые ручищи, - и рыжие и белобрысые головы раскачивались, как подвешенные горшки с медом; волокли пьянчуг - и огромные ножищи чуть не вспахивали землю. Вдребезги пьяных, лежавших неподвижно, будто сраженные в битве, поднимали и, придерживая на весу, тащили до ближайшего грузовика, одного из тех, что каждую ночь - совсем как муниципальные мусоросборщики - подбирали пьяных солдат в барах, кабачках, клубах, погребках и в домах терпимости.
Это была обычная "молниеносная операция". На какое-то время в баре стало легче дышать. Но вот нагрянула новая компания гуляк; сначала они танцевали в салоне, а когда кончился вальс трех часов утра, заняли со своими партнершами освободившиеся места и потребовали виски, пива, рома, коньяку. Сменившийся бармен не стал их ограничивать.
Анастасиа кончиком языка потрогала рассеченную губу и, сплюнув кровь, невнятно пробормотала:
- Сосет и сосет это отродье...
Мальчик, успевший при появлении военной полиции юркнуть в ближайший подъезд, возвратился, как только миновала опасность.
- Те-етенька, что с тобой?..
- Заткнись, несчастный!.. Разве не видишь?.. Написать бы жалобу... да кому только?..
- В полицию? - наивно спросил малыш.
- В полицию?.. Не такая уж я дура... И ты не будь дураком... Идти в полицию... жаловаться на полицейских? Ха-ха!.. Уж лучше изойду кровью... Видишь, губу мне расквасили... Даже зубы шатаются... Пойду-ка пожалуюсь Иисусу в церкви святой Клары... благо близко...
- А церковь-то сейчас закрыта...
- То, что кипит в душе, я скажу и с паперти. Разве господь не услышит меня? Подобру потребую от него. Каждую пятницу мы тратимся на свечи ему, и он должен оберегать нас... Что он думает? Бросил нас на произвол судьбы - и живи как хочешь! Нас, у кого ни еды, ни крова, кто бродит, будто Вечный жид, и совсем не потому, что неимущий, - не дерьмо же мы, в конце-то концов! И не потому, что мы хуже всех, подонки какие-нибудь! Во всем виноваты проклятые гринго! Это они нас выкинули с наших земель на побережье, теперь там заправляет "Платанера".
Появление дона Непо Рохаса, который направлялся домой, придерживая велосипед за руль, заставило ее забыть о малыше.
- Я рассказываю племяннику, - обратилась она к дону Непо, - о тех счастливых временах, когда у нас были свои земли, свой дом, свое имущество. Ах да, вы еще не знаете, как я стала козлом отпущения в этой заварухе, что разыгралась в баре!
- Чепуховый скандальчик! - воскликнул Непомусено. - Чуть не дошло до расправы над барменом. Хе! Но и наши тоже не промах, сразу же решили вступиться за сеньора Минчо: повара схватили ножи, судомойки - ведра с кипятком, пошли в ход и топоры, и вертела, и кочерги... кто-то стал даже разливать бензин в пустые бутылки... до сих пор не успокоились, не хотят приступать к работе, пока не получат гарантий...
- А когда нагрянула военная полиция... - начала Анастасиа.
- К счастью! - оборвал мулатку дон Непо, как только та заохала, жалуясь на боль в разбитой губе и в зубах. - К счастью, нагрянула, а то не дай боже, что было бы! Беда лишь, что в суматохе я забыл пакет с продуктами для вас...
- Когда нагрянула военная полиция... - настойчиво повторила Анастасиа, сплевывая кровь, - я была у двери сбоку, и они меня так двинули по спине, что если бы я не уперлась руками в стену, не быть мне в живых... И знаете, еще вовремя успела опереться - руко... мойник не разбила. Не то лежать бы мне в холодной могиле и встретились бы только на том свете, поминай как звали... - Она вздохнула. - Аи, боже мой, Иисусе из церкви святой Клары, до каких пор мы будем терпеть от них!..
- Что верно, то верно - обобрали они нас на побережье, хоть и много времени с тех пор прошло...
- А кажется, будто случилось вчера, - проворчала мулатка.
- Вот чего я не припомню... - рассеянным тоном, но явно не без задней мысли произнес дон Непо, - расквитались ли мы с ними?
- Черта с два! Выгнали нас, и все тут... Мы еще должны благодарить их за то, что хоть живы остались... Лучше бы убили, чем оставили вот так... нищими! - вздохнула Анастасиа.
- Значит, не расквитались...
- Ни тогда, ни потом... Как это по-нашему говорится... "Чос, чос, мой_о_н, кон!" Вы знаете, что это означает?.. Нас бьют... руки чужие нас бьют!..
Слегка опираясь на руль велосипеда, дон Хуан Непо шел рядом с толстозадой мулаткой, тащившей за руку мальчишку, который дремал на ходу. Тени следовали за тенями посреди улицы: в столь поздний час уже опасно было идти по тротуару, мало ли кто мог притаиться в подъездах. На всякий случай лучше шагать по мостовой, забытой в эту пору и прохожими и проезжими.
Невозможно было расслышать, о чем они толковали. Мулатка приблизила свое темное оттопыренное ухо, холодное, как у покойника, к шевелящимся губам дона Непо, поседевшие усы которого казались приклеенными под носом клочьями тумана.
Дон Непо, похоже, был очень доволен этой беседой.
- Что? Хуамбо, мой брат?
Имя мулата, произнесенное Анастасией - губы ее еще ныли от удара и душа еще ныла от воспоминаний о счастливом времени, когда у нее была своя земля, - эхом отозвалось на улице.
- Да, Хуампо!
- Ху-ам-бо... - поправила мулатка, - а не Хуампо. Я с ним не разговариваю.
- Вы же брат и сестра!
- Негодяй он! Бросил родителей и прикидывается, будто меня не знает...
- А ты разве не забыла о них?
- Но ведь забота о стариках - его долг, он мужчина!
- Он самый младший, Анастасиа, и ты сама мне рассказывала, как в детстве родители хотели бросить его на съедение ягуару и как он спасся чуть ли не чудом: в горах, где его оставил твой отец, мальчика подобрал Мейкер Томпсон. Понятно, что твой брат на всю жизнь затаил обиду на родителей...
- Насчет ягуара - это я придумала... - Мулатка сплюнула окровавленную слюну, она произнесла эти слова так, словно раскрыла важную тайну.
- Тем более, значит, тебе надо с ним встретиться...
- Думаю, что он живет там же, у Мейкера Томпсона, но я туда ногой не ступлю.
- Поговори с ним по телефону.
- Да что я, из этих?..
- Однако, Анастасиа, ты должна встретиться с ним... ради меня...
- Ради вас, может быть, и решусь. Я стольким вам обязана...
- Ладно, считай, что мы договорились. Хуамбо должен прийти ко мне сегодня или завтра. Самое позднее - завтра. А если ему удобно, то пусть приходит после семи вечера на работу, где всю ночь нас тиранит электрическая музыка... Эта "Рокола" похожа на электрический стул, на котором убивают током, вместо того чтобы расстреливать... пусть уж лучше меня расстреляли бы...
Дальше они шли молча. Это было не просто молчание улицы. Это было чудо - молчание прозрения: молчание, обволакивающее, сливающееся с молчанием земли, охраняющей покой мертвых.
В опаловой дымке при свете последних, высоких звезд перед ними возник Серро-дель-Кармен, и на вершине его в густом тумане, словно в пене бушующего прибоя, угадывался - точно деревянное изваяние на носу древнего корабля - силуэт часовни.
Мулатке и велосипедисту, шедшим, как во сне, показалось, что они очутились в каком-то неизвестном городе, среди людей иной эпохи. Из Сантьягоде-лос-Кабальерос приехали на конях какие-то персонажи в смехотворных, чуть ли не карнавальных одеяниях. Дамы. Епископ. Монахи. Пехотинцы XVI века. Слуги. Индейцы. Целая свита. Собравшись у подножия холма, они начали подниматься к часовне: самые богомольные впереди, затем студенты-богословы университета Сан-Карлос, дамы в сопровождении вооруженных капитанов с плюмажем на шляпах и, наконец, покровительница этого паломничества - золото-серебряный образ девы Кармен - той, которая сопровож- дала дона Пелайо.
Строитель часовни Хуан Коре, вышедший навстречу благородным и знатным обитателям столицы королевства, свернул с пути и направился к Анастасии, мальчику и велосипедисту. Они были уже близко друг от друга, вот-вот должны встретиться - оставался один только шаг, и они непременно столкнутся, - однако они не остановились и не столкнулись; отшельник прошел будто сквозь них, а они прошли сквозь спешившего испуганного отшельника, точно пересекли стлавшийся в низине дымок.
- Что случилось, брат? - спросили они его.
- Инквизиция!.. Инквизиция!.. Не задерживайте меня, дайте пройти!
- Проходите, брат, проходите!
- Вы задерживаете меня. Вам предстоит сделать то же, что делал я три-четыре века назад, взяв на себя великую милосердную миссию - защиту индейцев от испанских конкистадоров, и за это меня все время преследует святейшая инквизиция!
- Брат Хуан...
- Не называйте меня братом, иначе вас сожгут вместе со мной, меня обвиняют в том, что я чужеземец и занимаюсь волшебством!
И после паузы, трепетной, словно листья пальмы, посаженной близ часовни еще отшельником, зазвучал голос Хуана Корса:
- Идите, идите, продолжайте свою борьбу! Я благословляю вас. Но прежде взгляните...
- Это же ад! - воскликнула Анастасиа, цепенея от ужаса.
- И они туда попадут. Вон тот слабоумный и слепой демон подвергнет их вечным мучениям... это - архиепископ, это - посол, а это - подполковник, их имена прокляты во веки веков...
От прилива непонятной тоски, от неудержимого бега мимо окутанных предрассветной мглой деревьев, темневших на розовом бархате зари, развеялось колдовское наваждение, которым были охвачены все трое - велосипедист, мулатка и мальчуган; впрочем, Анастасиа ощущала только ручонку малыша, тельце его тащилось где-то позади, сморенное сном, усталостью и голодом.
Мулатка наконец подняла ребенка, завернула его в шаль.
- Раз вы просите, я пойду. Ладно уж, поищу брата. А вообще-то я так на него зла, что, как только вижу его, пусть издалека, даже кишки перевертываются. Но чтобы услужить вам, дон Непо... вы так добры к нам...
Сеньор Непо уже не слышал ее. Оседлав велосипед, он повернул в переулок, ведущий к Эль-Мартинико. Мычание коров в загонах, ржание лошадей, лай собак, кукареканье петухов, перезвон колоколов - эти звуки встречали его повсюду, встречали, и провожали. Собственно, улиц здесь не было, одни лишь тропинки - на отсыревшем песке, а кое-где путь обозначали плоские камни, брошенные в грязь. Дома с внутренними двориками - патио, хижины и пустыри. Огороды, сады, конюшни. Крутятся лопасти ветряков, поднимая воду из колодцев. Разбойничают тут дрозды-санаты, по пронзительному пению которых можно представить, что питаются они цикадами. Они стайками перелетают с апельсинового дерева на авокадо, с авокадо на хокоте. Роса, как капельки дождя, обрызгала плащ дона Непо, когда он, проезжая под деревьями, спугнул стайку санатов. Он промчался так стремительно, что птицы едва успели вспорхнуть.
Вот и Эль-Мартинико. Водоем, у которого стирают. Женщины склонились над грудами белья. В этот ранний час их немного. Некоторые отправились к колодцам за водой. Между вздыбленных скал тянутся цепочками козы, слышится треск бича Мошки, москиты. Валяются отбросы, белеют кости, черепа. Стервятники, которые так грузно ступают по земле, неожиданно легко взмывают в воздух. Будто из-под колес велосипеда они взлетают, из последних сил отрываясь от земли, но, набрав высоту, они горделиво парят над нещадной колючей проволокой, над ближними холмами и голубыми горными цепями, над посевами маиса и пастбищами, - парят господами автострады, по которой на полной скорости мчатся быстроходные военные грузовики со слепящими фарами и едва различимыми шоферами.
Расставшись с доном Хуаном Непо и все еще держа мальчугана на руках - лишь голова его высовывалась из закинутой через плечо и чуть не волочившейся по земле шали, - Анастасиа поискала глазами отшельника: идет ли он в Потреро-де-Корона? Образ Хуана Корса не исчез из ее воображения. Он прошел сквозь нее, но задержался в памяти, как призрачное видение - человек с развевающейся по ветру бородой и глазками, сверкающими, словно угольки. Прозвучали удары колокола, созывающего на пятичасовую мессу, и это было уже не утро лета господнего тысяча шестьсот пятнадцатого, а печальное, как всегда, печальное утро наших лет...
Мулатка вошла в полуразрушенные ворота. Взад и вперед по двору ходили скотники, лениво переступали коровы и телята. На земле разбросаны сыромятные ремни, подойники.
Отовсюду слышалось мычание, тягучее, пахнувшее парным молоком, сливками, маслом, сыром, травой, мочой, навозом, отдававшее луговой зеленью и дыханием влажной земли, грязными копытами и желтыми цветами, которые выглядывали на лугу, как душистые очи раннего утра.
- Марсиал! - окликнула Анастасиа одного из работников - сухопарого, безбородого и косоглазого крестьянина, и, как бы предчувствуя его отказ, сказала: - Ты, конечно, не пожалеешь немного молока для парнишки...
- Если выложишь деньжата... Хозяин как-то узнал, что я раздариваю его молоко по стаканчику - якобы продаю в долг, такого мне задал перцу, чуть не побил. Можешь, - сказал он напоследок, - дать этой негодяйке негритянке яду, но молока - ни капли!
- А все потому, что я не могла каких-то злосчастных три месяца заплатить за угол. Возьми за молоко. Сволочи эти богачи, все они из одного гов... из одной говядины!
- Жаль твоего мальчонку, но приказано не отпускать даже за звонкую монету.
- Вот как? Такого я от Парика не ожидала...
- У хозяина есть имя. Что это еще за прозвище - Парик?
- Давай-давай молока, полтора стакана...
- Я и наливаю полтора...
- Эх, забыла купить крендельков, заговорилась с кумом...
- С чьим кумом?
- А паренька - разве он не христианская душа... Скоро поведу его на конфирмацию...
- Бред!
- Что за бред?
- Бред! Чистый бред все эти церковные церемонии! Крещение - бредни священника, этого пузатого юбочника, этого клопишки, пустомели и звонаря; конфирмация - бредни епископа, который занимается шашнями с женами прихожан; бракосочетание - бредни их обоих; соборование - бредни смерти...
- Здорово тебя напичкали катехизисом!
- Подзатыльниками... Кое-чему научила меня в детстве одна вегетарианка - она, видишь ли, заходила к моему отцу, чтобы выпить молока с горячими лепехами...
- Тоже бред!
- Я так и хотел сказать...
- Бред - я говорю не о лепешках, а о лепехах...
- Но ведь и они от коровы...
- Понимаю. И между прочим, понимаю и то, что наливать надо доверху, а ты, смотри-ка, плеснул - и все. Я же говорила - полтора, а не полстакана...
- Ну и пройдоха! Нарочно заговаривает зубы, чтобы выждать, пока пена спадет...
- От пройдохи и слышу! Вон что вздумал - на полстакана надуть. О мошне Парика все заботишься...
Пока скотник доливал, Анастасиа вытащила из-за пазухи платочек с деньгами, который хранила у самого сердца.
Черномазый мальчуган уснул; солнечными зайчиками на лице его играли лучи, проникающие сквозь щели на крыше, - на верхней губе засохло молоко, и при каждом вдохе он облизывался, наслаждаясь воспоминаниями о недавнем счастье. Он видел себя во сне теленком. Теленочком пестрой коровы. Он повсю- ду бродил за ней, подпрыгивая и помахивая хвостиком; лизал языком вымя, чтобы дала пососать, или тыкался безрогой головенкой, когда иссякало молоко. Бодал ее и бодал, а она отвечала ему долгим, мягким, меланхоличным мычанием.
Мулатка легла рядом с сыном на той же койке, после того как с жадностью негритянки и брезгливостью белой женщины еще раз взглянула на остатки пищи, которые отдал ей сеньор Хуан Непо. Вспомнив о том, что ей предстоит заниматься розысками беспутного брата, она почувствовала себя совсем скверно и даже не притронулась к пище. Даже отвернулась было от тарелки. Лучше уж лечь на голодный желудок. Вообще-то грешно так думать. Отвращение к еде! Да и силы теряешь. Она улеглась в одежде, не сняв блузку, сорочку и нижнюю юбку. Ее преследовали блохи и вонь, застоявшаяся в лачуге. А где помыться? В Коровьей речке грязная вода: туда сваливают городские отбросы. В банях "Кабильдо" - очень дорого. В банях "Администрадор" - упаси боже, там выползают змеи; в Южных банях, чего доброго, подцепишь паршу.
Она вздохнула. Мысли не давали сомкнуть глаз. Негде помыться, негде жить, негде умереть. Беднякам приходится умирать в больницах. Больницы для того и существуют, но и там не хотят, чтобы бедняки занимали койки, и когда больной совсем уже при смерти, его выбрасывают на улицу. Умирают бедняки на дорогах, в подъездах, как умирали те, кого Мейкер Томпсон - тогда он еще был молодой красавчик и путался с доньей Флороной - согнал с земель, чтобы разбить необозримые банановые плантации - такие, что пешком их не обойти.
И родителей, и ее - в чем были - согнали с их земли. Полыхала в огне хижина, а мать, вцепившись в свою черную косу, глотала слезы и захлебывалась от рыданий. "Закон... Майари, Ч_и_по Чип_о_"... Ничего не помогло. От Майари и Ч_и_по Чип_о_ остались только имена, и растут они теперь цветами на побережье: Майари - дождь золотых чечевичек, а Ч_и_по Чип_о_ - орхидея, напоминающая полуоткрытый рот. Ничто не помогло. Выбросили людей со своих земель. Донья Флорона, дебелая, уже в годах (нет существа покорнее, чем пылкая старуха), связавшись с этим гринго, Мейкером Томпсоном, затяжелела Аурелией. Да и Аурелия хороша - сына родила без отца. Дали ему фамилию деда, а назвали Боби, то есть Бобик, песик Бобик. И она, Аурелия, живет припеваючи где-то в Соединенных Штатах...

...Уже подошел полдень, а сынок все еще крепко спит. Анастасиа, должно быть, совсем потеряла голову - то все говорила: племянник, племянник, а тут вдруг раза два или три, забывшись, назвала его при всех сынком. Мулатка одернула на себе юбку и кофту, провела по волосам гребнем и отправилась искать одну приятельницу - решила оставить на ее попечение своего... племянника, пока будет искать братца, чтобы ублажить сеньора Хуана Непо - стольким ему обязана...
Резиденция Мейкера Томпсона, ныне ставшего президентом Компании и потому давным-давно перебравшегося в Чикаго, утопала в разросшемся саду, где бурьяна было больше, чем цветов. Мулатка кончиками пальцев - словно закопченными - нащупала звонок. Сквозь решетку она увидела своего братца, игравшего с длинношерстной собакой... Сеньор... настоящий сеньор!.. И это ее брат - кто бы мог подумать - стал большим человеком, живет в доме самого Зеленого Святейшества.
Подойдя к ограде и заметив сестру, Хуамбо сразу же открыл калитку.
- Хуан-н-н-н...
- Та...
- ...бо!
- ...ча!
Лица обоих расплылись в широкой улыбке, и улыбка, наткнувшись на жесткие скулы, выжала слезинки - не могли они удержаться в уголках глаз. Хуан Табоча... Анастасиа, тогда еще молодая, и он, совсем ребенок, играли в этого таинственного незнакомца, имя которого слагалось из перемешанных слогов их имен. Хуан Табоча. От Хуан-бо и от Тача - таким уменьшительным именем звали Анастасию в пору юности.
И обнявшись, почти одновременно они заговорили - не об отце, похороненном на Южном побережье, и не о матери, которая еще была жива, хотя и ослепла, и не о сестре Тобе - нет, они вспомнили Хуана Табочу, которого представляли себе похожим на распятое на маисовом поле чучело, и на святого Хоакина из деревенской церквушки, и на пропахшего табаком протестантского пастора, который с Библией в руках убеждал родителей подобру оставить землю в руках Мейкера Томпсона.
- Чего ты стала в дверях, сестра? Проходи... Ты так неожиданно появилась... Проходи!..
Мулатка боязливо озиралась на пса, прыгавшего от радости.
- Не пугайся, он не укусит, он просто любит играть...
- К...К...КЗК его кличут?
- Ты даже заикаться стала с перепугу. Что, никогда не видала подобных собак?
- Да, но не такой большой, и шерсть лохматая...
- Его зовут Юпер... правильнее - Юпитер, но мы кличем его Юпер.
Услышав свою кличку, огромная собака ростом с телка - теленок с лапами борзой - снова запрыгала от восторга.
- Входи, Тача. Идем, я покажу тебе дорогу.
- Только не оставляй меня одну с этим... упаси боже! Такой громадина... в этом доме даже кобели знатные...
- Не пугайся! Вообще-то он в самом деле знатный, из благородных. Но по ночам - просто зверь, никто лучше него не может охранять дом. Входи. Решилась наконец разыскать меня. Это отрадно. Кто же будет любить тебя больше, чем твой собственный брат? Я - да, впрочем, что тебе рассказывать - был на побережье с матерью, когда умер отец...
Вместе с гигантским псом они вошли в комнату, не слишком просторную, где вдоль стен стояли застекленные шкафы с бутылками и консервными банками, висели окорока и мешочки с орехами, сухими фруктами и шоколадом.
Хуамбо пододвинул маленький табурет к покрытому темно-красной скатертью столу, но, покосившись на внушительный зад сестры, отставил табурет. Табуретик для нее? Она большего заслуживает!.. И поспешно подтащил кресло, которое подошло бы скорее для какого-нибудь пузатого монаха или чванного феодала средних веков.
- Ты ведь любишь пиво... Во всяком случае, любила раньше... - Он вынул из белого шкафа две бутылки пива, запотевшие от холода. - Помнишь, машинисты, или кочегары, или проводники всегда угощали тебя черным пивом, смешанным со светлым? Они прозвали тебя Темносветкой и говорили тогда, что пьют твою кровь. А ты всюду ходила со мной, потому что присутствие мальчишки, каким бы маленьким он ни был, заставляло всех относиться к тебе уважительно...
- А ну-ка укуси, укуси мой палец! - Сдув пену и потягивая пиво, мулатка поднесла к губам брата мизинец левой руки.
- Нет, Тача, я не разыгрываю младенца! Захотелось вспомнить былое, высказать тебе то, что я могу лишь тебе одной сказать, зная, что только ты это можешь понять! Ты с собой таскала меня, чтобы вызывать к себе уважение, а ведь они мне давали деньги - доллар, а то и два - за то, чтобы я ушел куда-нибудь подальше, посвистеть... Я делал вид, что соглашаюсь, а сам прятался и подглядывал, у любопытства острые глаза... Я видел, как тебя чмокали... запускали руки за вырез платья... Видел, как иногда пытались задрать платье, - правда, ты никогда не позволяла, чтобы тебе кто ни попало задирал юбку, ты сжимала коленки крепко-крепко, стискивала ноги плотно-плотно, как бы тебя ни щипали и ни душили поцелуями...
Тача, до сих пор сохранявшая безразличный вид, уставилась - глаза, как два горящих ненавистью угля, - в лицо брата, взглядом приказывая ему замолчать. Как это красиво - под предлогом воспоминаний - вытаскивать все грязные тряпки на солнце! А не лучше ли ему заткнуться? Брат осекся. Молчание становилось все более мрачным. Слышалось лишь прерывистое дыхание собаки да жужжание мух; пена сползала со стенок бокалов, растворяясь во влаге.
Анастасиа никак не могла придумать - мысль стучала в ее мозгу в ритм бокалу, который она вертела в руке, - не могла придумать, как сообщить брату о цели своего визита, как передать поручение сеньора Непо. На столе появились новые бутылки светлого и темного пива. И вдруг ее осенило. Быстро наклонившись к уху Хуамбо, она произнесла:
- "Час, чос, мой_о_н, кон..."
Больше ничего. Да больше ничего и не требовалось. Все было ясно - Хуамбо бросало то в жар, то в холод, в горле запершило.
- "Чос, чос, мой_о_н, кон!.."
Там, где слышались эти звуки, земля была смочена слезами, потом, кровью...
"Чос, чос, мой_о_н, кон!.." Нас бьют... нас бьют... чужие руки нас бьют!
Эти слова - простые звуки, но они тяжелы, как звенья цепи, внушительны, как раскаты разбушевавшегося прибоя.
Сердце его замирало, но Хуамбо взглянул на сестру ничего не выражающим взглядом, отер губы тыльной стороной руки. Наклонился к Таче.
- Что нового?
- Есть кое-что...
- И ты пришла сообщить мне эти новости? Или у тебя что-то болит?
- И то и другое, Хуамбо. Один мой знакомый - он живет близ Северных каменоломен - просил разыскать тебя. У него вести оттуда, где мы...
Оба замолчали. "Оттуда, где мы..." Предельно ясно сказано: где все принадлежало им, все было свое. Их отцы не продавали землю. Ее отняли. Вырвали. Захватили самым наглым образом. Теперь люди восхищаются грандиозными сооружениями Компании. "Тропикаль платанера": необъятные - чуть не с луну - плантации, сверкает бликами река, разделенная плотинами для отвода воды на поля; безмятежны, как скот, пастбища; разветвились рельсы - будто металлические ветви рухнувшего на землю дерева. Однако несмотря ни на что Хуамбо и Анастасиа продолжали считать все это своим собственным.
- Там, где мы... - повторил Хуамбо печальным, каким-то чужим голосом; он и сам не верил в то, что говорил. - Там, где мы...
- Тебе надо спросить сеньора Хуана Непомусено Рохаса. Это неподалеку от Северных каменоломен. Пройдешь старый мост, ветхий такой, полузасыпанный. Минуешь его. Потом за оградой из розового камня по правую руку увидишь дом. Лучше встретиться с ним сегодня.
- Может, пойдем вместе? А?.. Темносветка, тебе нравится пиво? Возьми себе пару бутылок, возьми сгущенного молока и сухого молока в порошке, возь- ми земляничного мармелада и оливкового масла, - это высший сорт! - а вон там твои любимые галеты.
- Да возблагодарит тебя господь, Самбито. Доброе у тебя сердце. Недаром говорят, что мы, мулаты, взяли все самое лучшее от негра и от белого, и потому мы лучше и белых, и негров... - Она встала, выпрямившись во весь свой огромный рост, и в нерешительности остановилась в дверях. - ...мы лучшие, и в подтверждение этого я хочу тебе покаяться. То, что я в сердцах делала против тебя, скорее било меня, чем тебя... Но меня с той поры грызет совесть, и я никак не могу найти покоя...
Хуамбо махнул рукой, как бы отметая все, что она сказала, но Тача настаивала:
- Это я придумала, что родители хотели отдать тебя на съедение ягуару. А тебе это доставило много горя, ты даже возненавидел стариков...
- Ничего подобного. Родители отдали меня Мейкеру Томпсону. А тот сочинил историю с ягуаром, чтобы я отрекся от стариков и не пытался к ним вернуться...
- Тогда еще хуже, Самбито, еще хуже... Он воспользовался моей выдумкой, и вот мы очутились на улице. Мы сами себе делаем много зла и не понимаем этого!
- Так-то оно так. И кроме того, все это на руку им, они сильны, могущественны...
- Значит, никто их не сможет...
- Что ты хочешь от меня услышать?..
Они пересекали сад, по которому проносился ветер, редкие цветы и густые сорные травы склонялись волнами, будто под чьей-то невидимой ладонью, нащупывавшей местечко помягче.
- Ну, теперь дорогу знаешь, надеюсь, будешь заглядывать ко мне почаще?.. Ты по-прежнему одна?
- Подобрала малыша...
- Мне рассказывали...
- Между небом и землей ничего не спрячешь, верно? На днях приведу его, познакомишься.
- Какой он масти?
- Как смесь светлого и темного пива.
- Приведи...
- А Мейкер Томпсон не вернется? Не хотела бы я видеть этого проклятого гринго.
- Ты никогда не встречала его на улице?
- Если встречала, переходила на другую сторону...
- Не думаю, чтобы он вернулся в ближайшие годы. Теперь он президент Компании. Знаменитый. Его Зеленое Святейшество. А вот его дочь Аурелия иногда приезжает.
- Та, что хорошо пляшет?
- Мы с управляющим занимаем весь дом. Остались здесь совсем одни. Даже этот сопляк, Боби, бродит где-то по побережью.
- Еще бы, он у себя дома - все побережье принадлежит им.
- Он сейчас у сеньоров Лусеро. Они стали большими друзьями с тех пор, как старик спас им акции. Теперь они ярые сторонники Компании.
- Так я и думала. Ну ладно, я пошла... Будь осторожен. Приходи на каменоломни обязательно - сегодня же или, самое позднее, завтра... Если этот кобель побежит за мной, я, чего доброго, помру со страху. Позови его... Ну и зверюга, так и смахивает на Кадэхо! Того и гляди, собьет с ног. Покличь его!
- Юпер!.. Юпер!.. - позвал мулат.
Тремя-четырьмя прыжками собака подскочила к хозяину. Тот взял ее за ошейник. Глядя вслед удалявшейся сестре, он опять вспомнил Хуана Табочу.
Таинственный Хуан Табоча вновь связал их вместе.

V

Глаза, покрасневшие от известковой пыли, похожи на раздавленные томаты; мордочка мышонка, вылепленного из теста; белые волосы - кто мог бы узнать в пеоне, помогавшем Дамиансито перевозить известь, человека, который прибыл сюда несколько дней назад после бойни в порту, где власти пытались в крови утопить забастовку? Никто! Совершенно другое лицо. Сам Непомусено не смог бы его узнать.
- Ну и помощничка завел себе ваш внук, - как-то заметила Консунсино, вдова Маркоса Консунсино. - И во все этот помощничек сует свой нос. Вы сейчас скажете, что это его дело, но, заметьте, куда надо, он носа не сует, а в дела, которые его не касаются, лезет.
- Что поделаешь?.. Ведь он приехал...
- Не виляйте, дон Непо, говорите прямо.
- Внук не справлялся - заказов слишком много, вот он и нанял этого поденщика.
- Поденно или полюбовно?
- По правде сказать, не знаю.
- А вот дон Сиксто, у которого до всего есть дело, говорит, что помощничек - это только начало...
- Начало?
- Да, начали вы с помощничка, а пройдет время, и грузовичок купите... Все с чего-нибудь начинается...
- Начинается с человеческого мяса, потому как оно дешевле. Если бы оно дороже стоило, войн не бывало бы. Подумать только, в это самое время, пока мы тут с вами разговариваем, люди убивают друг друга. Тысячи и тысячи солдат падают на землю, чтобы никогда не подняться.
- Не забирайтесь так далеко. Какое нам дело до того, что где-то происходит? Вон у нас, в Бананере, людей совсем не щадят. Даже мурашки бегают по коже, как услышишь, что вытворяют с бедным людом...
- Что ж, вот и скажите дону Сиксто, что у нас уже есть помощник.
- Скажите ему сами!
- Я с ним не разговариваю - с тех пор, как он хотел меня убить. Ведь чуть-чуть не сделал из меня лепешку. К счастью, успел я прижаться к камням, иначе от меня мокрое место осталось бы... Но, видно, не пробил еще мой час. Так вот, передайте дону Сиксто, что у нас уже есть помощник. И ежели он способен на нечто большее, чем только совать ногу в чужое стремя, пусть даст нам деньжат на приобретение грузовика. Мы с ним расквитаемся, перевезем ему лес. Он и его хозяева, наверное, знают, что за Перикерой рубят леса.
- Они перевезут лес на спине какого-нибудь парня, зачем им грузовик! Испанцы знают - сотня индейских спин дешевле, чем один грузовик. Это им обойдется в гроши!
- Да что же это я? Поболтать поболтал, а ничего не заказал. Дайте-ка мне анисовки. Что-то желудок побаливает...
- Одну анисовку? А многие предпочитают с водой...
- Ерунда!
- Анис с водой и льдом называют "голубкой", а не ерундой.
- Знаю, знаю, женщина, не такой уж я невежда. Больше того, знаю, что эта "голубка" в моде у сеньор... - сказал дон Непо и поперхнулся: анисовка, по-видимому, попала не в то горло.
- Вот и наказал вас господь! Болтаете все бог знает что. Если сеньорам по вкусу анис с водой, ну и пусть себе...
Сладким ликером улыбки подернулись глаза Консунсино, вдовы Маркоса Консунсино, и она даже похорошела: черные, как чернила, зрачки расширились, чуть сомкнулись пухлые губы под немного вздернутым носиком, как будто еще округлились плечи и бюст. Правда, лицо ее несколько портили красноватые рубцы около уха - след после операции, - их не могли скрыть даже распущенные волосы и массивные серьги в виде колец - одно в другом.
- Еще анисовки, но теперь с водой...
- Ну вот, а вы говорите, что только сеньорам нравится "голубка". Впрочем, вы, дон Непо, сами голубятник - у вас дома день-деньской чорча возится.
- Чорча эта моего внука...
- Лучше бы открыли клетку да выпустили ее на волю... а то как бы чего не накликала вам...
Локоны Консунсино дрожали, поблескивали зубы, меж зубов озорно высовывался язычок, она вся тряслась от смеха.
- Раз Дамиансито - хозяин этой голубки... птички, я хочу сказать, - продолжала она, - так уж передайте ему...
- Не знаю, когда он вернется, отправился далеко, повез известь куда-то за Марсово поле... там большое строительство...
- Военные строят... На днях слышала я от дона Сиксто, что земля стала похожа не на землю, а на Марс и что в один прекрасный день священник, чего доброго, обнаружит военных даже в своей дарохранительнице.
- Нет, эта анисовка с водой мне определенно не по вкусу.
- И не будете пить? Вам, должно быть, не по вкусу, что я говорю о доне Сиксто, о дарохранительнице и о военных?
- Да нет, анис чем-то отдает. Вот чего мне вдруг захотелось, так это кусочек копченого мясца, ребрышко кабанчика или что-нибудь в этом роде. Пожевать бы и почувствовать мясцо на зубах, да еще добавить для остроты перчику, лучку с томатом и, конечно, тортильи.
- Губа не дура. У меня, кстати, есть свиные колбаски, колбаски с салатом гуакамоле, а гуакамоле из авокадо, а авокадо оттуда, откуда мексиканец, - не авокадо, а чистейшее сливочное маслице. К слову сказать, мексиканец - парень что надо. Всегда он чистенький как стеклышко и бравый, залюбуешься. Не то что здешние мужчины, из которых покорность так и лезет наружу, точно грязное сало...
Последнее слово донеслось уже из-за двери - хозяйка вышла из комнаты. Дон Непо остался один. Тишину нарушало только тиканье часов да потрескивание фитиля в лампадке перед ликом святого Доминго де Гусмана; еле слышно звенят - то ли в хороводе, то ли в крестном ходе - мошки, словно откликаясь на доносящееся издалека гудение моторов. О стекло забилась заблудившаяся оса...
Дон Непо вспомнил о таинственном пеоне и мысленно представил себе, как тот беседует с братом Анастасии. Для беседы нет места безопаснее, чем катящаяся телега. Внук занят быками; помощник, растянувшись на пустых мешках из-под извести, прикидывается спящим, даже шляпу надвинул на лицо, а рядом сидит мулат - будто какой-то знакомый, которого они случайно прихватили по дороге.
Только однажды побывал Хуамбо в доме Рохаса-и-Контрераса - визиты не слишком-то полезны в нынешнее время, - и дон Непо тогда познакомил его с тем, кто выдает себя за помощника внука, - с высоким и тощим человеком с глубоко запавшими и близко посаженными глазами, с несколько треугольным лицом и крепкими зубами.
- "Час, час, мой_о_н, кон..."- Он будто откусывал звуки, а мулат, завязав язык узлом, распускал другой узел - узел своего галстука, чтобы легче было дышать.
Там, где слышались эти звуки, землю поливали слезы, пот и кровь, клокочущая, словно бьющая из раны кровь.
Решили поговорить по пути в громыхающей телеге. В самом деле, нет другого, более безопасного места.
Известь возили далеко, за Марсово поле, и времени для беседы было много - и в пути и на месте, пока внук сходит за покупками и получит новые заказы на перевозку извести.
- Октавио Сансур, - помощник Дамиансито повторил свое имя, чтобы врезалось оно в память мулата, и, подогнав остроконечной палкой бело-пегого быка, отстававшего от своего напарника, добавил, обнажив крепкие, зернистые зубы: - Октавио Сансур, или попросту Табио Сан... Запомните?
- Но вас зовут также...
- Зовут также Хуан Пабло Мондрагон. Это мое настоящее имя.
Усевшись рядышком, они затянулись самокрутками из чичикасте, распространявшими такое зловоние, что даже вонь от бело-пегого быка воспринималась как тончайший аромат.
- Ну и паскудник этот бычище!.. - Сансур снова ударил быка палкой с острым концом, заставив бело-пегого ускорить шаг и потянуть за собой другого, более покорного быка. Колеса завертелись быстрее.
- Сколько вас осталось?.. Вероятно, мало... - продолжал Сансур. - Много хороших людей погибло в самом начале.
- Да, мало нас осталось, - ответил Хуамбо. - На побережье люди, а тем более бедняки, долго протянуть не могут... Умер мой отец, умерли все Марин, все Сальседо...
- Смерть так и косит. Один за другим исчезают свидетели того, как расправляется с нами Компания. Уничтожено целое поколение, за ним - второе, третье...
- Бедный отец мой. Он кончил жизнь грузчиком бананов. И я должен был так кончить... Как хотелось бы, чтобы простил он мне плохое отношение к нему...
- Вам-то не придется грузить бананы. Вам выпало на долю воздать по заслугам...
- Да, я хочу отомстить... Пусть нам заплатят за все - и за то, что украли наши земли, и за то, что превратили нас в нищих... Эх, сил маловато... и это тяжелее всего... Только тот, кто, как я, испытал все на собственной шкуре, знает, что это такое...
Вдоль дороги легкой рысцой проскакал кавалерийский эскадрон. Кони, каски, люди - все потонуло в дорожной пыли.
- А такой боевой народ был... Известна ли вам история, которая произошла у Обезьяньего поворота? Нет? Так вот, слушайте. Наши люди - Эскивели, Лесамы и другие - решили свести счеты с мистером Томпсоном, спустить его с моста... Но мистер Томпсон тогда случайно уцелел, а на тот свет отправил - даже на дрезине - какого-то своего гостя, тоже гринго... Той же ночью мы решили заглянуть к Томпсону домой - с мачете в руках. На мосту можно было пустить в ход пистолеты и ружья, а в доме лучше было действовать мачете - бесшумно, и наши мастерски им владеют... Я караулил возле двери и должен был, как только он заснет, завыть, будто собака по покойнику, - ведь и в самом деле речь шла о покойнике... Однако проклятый всю ночь напролет глаз не сомкнул. Угрызения совести его, что ли, мучили? Все-таки он только что ухлопал одного из своих земляков, сбросил его под откос, чтобы гость не разболтал про его делишки... Уже рассвело, а он все не спал - курил и тянул виски, глоток за глотком... Может, почуял что-то?.. А ребята возле дома ждали, ждали, когда я завою, от нетерпения даже слюна капала на мачете...
- Ну, сейчас, если все выйдет, как мы задумали, вы сможете рассчитаться за многое. Конечно, отобрать земли вряд ли удастся, но заплатить вам заплатят.
- Не знаю, слыхали ли вы о братьях Лусеро? Они тоже нам обещали кое-что. Они - акционеры Компании и хотели заступиться за нас, чтобы нам дали кое-что... Кое-что - это уже неплохо, как, по-вашему? Но в конце концов они ничего не сделали...
- Этих Лусеро я знаю. Богачи и либералы и... ни на что, кроме обещаний, не способны... Мы, дорогой, должны рассчитывать только на себя, на свои силы... Пеонам надо подняться и требовать...
- Пеонам и даже "ползучим", - лукаво произнес мулат. "Ползучими" называли тех, кто пресмыкался перед правительством, кто верой и правдой служил очередному диктатору.
- "Ползучим"? - удивленно переспросил Сансур.
- Да, мы выиграем, если вовлечем в заговор даже этих рептилий...
После паузы, прерываемой лишь - толок-ток... толок-ток... толок-ток... - перестуком колес по булыжнику, Сансур заговорил:
- На Южном побережье не хватает сплоченности. Там нужно сеять, как семена, идеи создания организации. Для одних это пустые слова, для других - осознанная необходимость перед лицом опасности...
Толок-ток... толок-ток... толок-ток... - продолжался перестук колес, телега тащилась за быками, которые едва отрывали копыта от земли.
- Говорят, что в Бананере было много убитых; и в Бананере и в Барриосе, всюду...
- К несчастью, да, - ответил Сансур. - Много товарищей пало под пулями солдат, которым было приказано защищать интересы "Тропикаль платанеры". Но ведь забастовка продолжается, а это значит - там действует организация. И жертвы приносятся не даром, как это произошло у вас, когда ваших земляков прогнали с земли, чтобы разбить плантации; многие тогда поодиночке пали жертвами, но ничего не изменилось... - Голос погонщика почти не был слышен; телега громко тарахтела по камням. - ...ничего не изменилось...
- "Час, час, мой_о_н, кон!.." - воскликнул Хуамбо, надеясь, что слова эти, ставшие боевым кличем, найдут отклик в сердце и этого мужчины, который должен понимать их значение.
- Верно, остались эти слова. Остались как призыв, обращенный в будущее, как приказ... - Сансур пристально посмотрел в глаза Хуамбо.
Мулат отвел взгляд и сплюнул. Плевок, как дождевая капля, блеснул стеклышком в лучах вечернего солнца, садившегося за вулканами, и упал на дорогу.
В памяти Хуамбо всплыло имя Ч_и_по Чип_о_; мулат знавал его еще в ту пору, дома, когда полицейские ищейки разыскивали Чипо живым или мертвым. Однако Ч_и_по Чип_о_ - смутное юношеское воспоминание мулата - оставался для него живым человеком, тогда как этот Табио Сан - человек из плоти и крови, которого он видел, слышал и осязал рядом с собой, пока длилась их беседа в телеге, - представлялся ему каким-то известковым призраком, появившимся на кладбище живых... Ч_и_по Чип_о_ призывал бороться за землю, Сансур требовал выступить на защиту человека. Ч_и_по утонул в водах реки Мотагуа - и борьба прекратилась; тенью мог исчезнуть и Табио Сан, однако теперь это ничего не изменит: на его место встанут другие. С именем Ч_и_по Чип_о_ связывалось ощущение усталости, - усталости, сожженной отчаянием, усталости, которая застыла в глазах потерявших веру родителей Хуамбо, а Сансура он видел многоликим, неутомимым, собранным, несокрушимым. Слушая Сансура, он невольно вспомнил загадочное молчание Ч_и_по Чип_о_ - молчание воды, всепоглощающее молчание пропасти.
- Да, сеньор, вы будете нам нужны, - говорил Сансур, заглушая своим голосом перестук колес. - Пришла пора действовать. "Час, чос, мой_о_н, кон..." Надо вдохнуть душу в эти слова, но для этого нужно не бесполезное самопожертвование одиночки, а уверенность в том, что ключ к победе в наших руках. Борьбу теперь поведем организованными силами.
Они замолчали. Им казалось, что все всколыхнулось в мире, грудь теснили новые чувства, которые невозможно выразить словом или жестом и которые познаются лишь в молчании.
Хуамбо вздохнул:
- Я старше вас и помню, как на побережье, в Бананере, когда у нас отняли все, что мы имели, люди повторяли пророческие слова знаменитого Ч_и_по Ч_и_по Чип_о_по. Он сказал, что глаза погребенных видят все на свете, а их больше, чем звезд... и еще он сказал, что надо вернуть обратно наши земли!..
Телега наехала на более крупные камни, и размеренный стук колес - толок-ток, толок-ток - сменился резким, чуть не оглушительным така-токо-лон-тлак, токо-лон-тлак, токо-лон-тлак.
- Вернуть наши земли!.. - повысил голос Хуамбо. В воздухе появились летучие мыши и мошки.
Такие докучливые мошки летают обычно перед наступлением ночи. Шумели араукарии и эвкалипты. Проносились по небу облака, что-то шептал ветер.
- Придет время, - произнес Сансур, - придет время отобрать земли или получить их стоимость. А теперь надо спасать человека, надо сплотиться, организоваться, чтобы бороться против наших врагов, они еще сильны, очень сильны... Да, хотел спросить вас, не сможете ли вы поехать на Южное побережье? В ближайшее время?
- Когда?..
- Это зависит от вас, во всяком случае, нельзя допустить, чтобы живые забыли погибших на Северном побережье.
- Я могу уехать под таким предлогом: моя мать очень стара, больна. Тобу увезли, и за старухой некому ухаживать. Тоба - моя младшая сестра. Братья Досвелл увезли ее учиться в Соединенные Штаты. Они - адвокаты, были здесь, оформляли завещание Лестера Мида...
- Да...
- Под этим предлогом я смог бы поехать на побережье. Но, пожалуй, лучше послать телеграмму и попросить разрешения у патрона.
- Зеленый Папа по-прежнему в Чикаго?
- Говорят, из-за беспорядков в Бананере он собирался сюда приехать, однако его дочь звонила по телефону из Нового Орлеана управляющему и сказала, что отец не приедет. Поэтому-де и дом незачем ремонтировать.
- Ага, любопытно. Очень хорошо, что этот бандит не приедет. Именно это мы и хотели знать прежде всего. Поскольку вы отправляетесь на побережье, чтобы позаботиться о вашей сеньоре матери, нет нужды предупреждать Мейкера Томпсона, достаточно разрешения управляющего.
- Он не осмелится отпустить меня без согласия патрона. Этот человек больше всего на свете боится осложнений и ответственности.
- Сообщение о тяжелой болезни матери разжалобит даже камни...
Ликующий собачий лай заставил Хуамбо, разлегшегося на телеге, поднять голову. Увидев Юпера, он не мог удержаться от радостного восклицания - приятно было оторваться от тяжких воспоминаний.
- Ах ты, зверюга, - обратился он к псу. - Ну, будь благоразумен! Такой большой и такой шалун! Тише! Тише! Как ты узнал меня? Как нашел меня?
Юпер заливался лаем, прыгая вокруг повозки, и лай его рассекали спицы колес, которые, быстро вращаясь, чередовали, как в кинематографе, тени и лунный свет.
- Простите, что везу вас по этим местам, но здесь живут и работают угольщики. Мне надо скрываться - а здесь я долго жил и знаю места как свои пять пальцев.
Голос Сансура зазвучал громче. Юпер уже устал лаять на колеса - они не обращали на него никакого внимания - и только время от времени жалобно поскуливал и, зевая, подвывал.
- Ну-ка, Рогатый... Ну-ка, ленивец! - понукал быка Сансур.
Под ударами палки Рогатый свернул на проселочную дорогу. Вскоре они въехали в пустынную улочку, вдоль которой кое-где виднелись домишки.
- Мы едем к угольщикам?.. - в мигающей мгле звездной ночи тревожно прозвучал голос Хуамбо.
- Если играть с огнем опасно, то играть с горящими углями, пусть они даже покрыты золой, еще опаснее! - с тоской в голосе проговорил Сансур. - Вон там, чуть повыше, я останусь и буду ждать поезда на юг.
Из пепельно-серой низины появлялись какие-то белесые существа; они говорили, смеялись, закуривали сигареты и затем исчезали в той стороне, где, по-видимому, были дома. Единственный фонарь, подвешенный на столбе, выхватывал силуэты из тьмы. Как отличался пепельный цвет их лиц от белизны кожи тех, кто работает на известковых карьерах! Известковая пыль - сочная, живая, а этих лжепризраков, казалось, покрывал саван - пепел сгоревших углей.
Коты, попадавшиеся им по дороге, были будто поражены проказой: от золы шерсть слезала с них клочьями, они жалобно мяукали, а глаза их синевато светились от голода.
Сансур сплюнул и раздраженно бросил:
- Все по-старому! Здесь я вырос, а много лет спустя здесь же скрывался от полиции, которая начала разыскивать меня после расстрела этого... не помню уж, как его... многих расстреляли тогда... Как печально... они погибли героически, а мы даже не можем вспомнить, как их звали... И вот теперь возвращаюсь и вижу, что ничего тут не изменилось, все, все по-прежнему...
- А если вы останетесь, кто вернется назад с быками и телегой? - спросил Хуамбо. - Я-то умею править только мотокаром. Научился еще в Бананере.
- .Не беспокойтесь, вернется сын сеньора Непо, и вы отправитесь вместе...
- Сын?.. Вы хотите сказать, внук?..
- Да, верно, внук. Старикан выглядит молодо, и в голове не укладывается, что он уже дед. А вы давно его знаете?
- Нет, знаю только, что у него когда-то были амуры с моей сестрой Анастасией.
- Вашей сестре мы ничего не скажем.
- Кое-что придется сказать...
- Что ж, тогда сообщим, что есть надежда вернуть землю, но об остальном - ни слова. Язычок у нее привязан слабовато, может проболтаться.
- Об этом я тоже подумывал. Но хорошо, что вы предупредили.
Одним прыжком Юпер выскочил на дорогу и залаял на летучих мышей и на далекие фигуры угольщиков, которые проходили, согнувшись под тяжестью мешков с золой, пепельно-серые, молчаливые. Юпер захлебывался от неистового лая - его выводили из себя летучие мыши, чертившие ночной воздух, неожиданно возникавшие и столь же неожиданно исчезавшие; его выводили из себя тени людей, сгибавшихся под тяжестью мешков с остывшей золой - ничего не бывает тяжелее мертвой пыли, - людей, ожесточенных тем, что им выпало на долю перетаскивать останки когда-то великолепных стволов, и ветвей, и целых лесов, превращенных в дрова и угли, а затем и в золу. Золу использовали как щелочь на мыловарнях, разносящих смрад. Неподалеку находилась скотобойня, где с утра до вечера лилась кровь, а по соседству с ней высилась тюрьма, где тоже готовилось кровопролитие...
Спускались тени со стороны великой реки переливающихся световых пятен - фонарей и автомобильных фар; высоко вверху огни словно увенчивали глубокий овраг, куда сбрасывали золу, здесь же, среди зарослей крапивы, стояли лачуги. Босиком, или в грубых самодельных сандалиях, или в старой, поношенной обуви угольщики один за другим спускались в овраг. Толстый ковер пыли поглощал звук их шагов. Они снимали с плеч веревки, которыми перевязаны были джутовые мешки, освобождались от мекапаля - кожаной ленты, перехватывавшей лоб и придерживавшей груз, и опорожняли мешки. Зола падала на золу беззвучно, как свет луны, только что поднявшейся на горизонте. Опустошив мешки, они вытряхивали их, кашляя, зевая и чихая; зола обжигала глаза, от нее пересыхало в горле, горело в носу, и быстро-быстро, будто опасаясь стервятников, зорко следивших, не свалится ли кто-нибудь из них замертво - это обещало хищникам пир горой, - угольщики исчезали в своих лачугах. Сооруженные из фанерных дощечек, обломков, каких-то брусков и картона, лачуги терялись среди серебряных морей - под лунным светом походили на моря необозримые мертвые пространства, покрытые белесой пылью сожженного угля.

VI

- Здесь, говорите, и выросли?
- Да. Я остался сиротой, и меня подобрала одна сеньора, заменившая мне мать. Она жила тут, неподалеку, в Бельялусе. В молодые годы она была буквально мужеглотом: сколько раз ни выходила замуж, вскоре вдовела, и в конце концов от мужей у нее осталась лишь коллекция фамилий, которую, впрочем, она сокращала для удобства, чтобы самой не запутаться. Магдалена Анхела Сенобия - так начиналось ее имя, а девичья фамилия ее была Каньис. Магдалена Анхела Сенобия Каньис, вдова Виванко, - такую фамилию носил ее последний муж. Духу не хватит произнести разом все ее фамилии или фамилии всех ее мужей. Поэтому известна она больше под прозвищем Хуана Тьма-Тьмущая. Сама ли себя она так прозвала, или ее прозвали - этого я не знаю. Но все ее знали как Хуану Тьму-Тьмущую...
Пестрая юбка, облегавшая массивный зад, худые жилистые ноги в синей сетке вен, - такой вспомнилась она Табио Сану. Хуамбо и Юпер, сидевшие рядом с ним, с удивлением взирали на пепельно-серую, оставшуюся, очевидно, от времен сотворения мира, холодную, как мертвая кость, равнину. От духоты перехватывало горло.
Под опеку Хуаны Тьмы-Тьмущей маленький Октавио попал хилым ребенком с наивными стеклянными глазенками; он вспоминал, как из каморки, где его родители умерли от оспы, соседи увезли его в приют. Из лачуги, в которой он жил с родителями, вытащили во двор кровати, стулья, белье, матрацы и предали все огню. И вот когда его уже уводили, над мальчиком сжалился какой-то сеньор, которого, помнится, звали Трансито; он, видно, был дружком этой самой Тьмы-Тьмущей, потому-то и препоручил мальчика ее заботам.
- Тебя передали в мои руки. Как тебе это нравится? - спросила его сеньора с внушительными бедрами и ногами как прутики.
Табио отвел взгляд в сторону, но все же успел краем глаза взглянуть на эту мегеру, которая расчесывала волосы и вылавливала вшей - маленькие точечки потрескивали под ее ногтем на частом гребешке.
- У нас, женщин, волосы длинные, как и наши страдания, вместе с волосами растут наши беды...
Патио, где они встретились, был очень плохо замощен. С облупленной стены свешивались высохшие плети тыквы уискиля. Донья Хуана, услышав чьи-то шаги в соседнем патио, повысила голос, чтобы ее слышали:
- Если этот проклятый кот еще будет ходить сюда мочиться, ему несдобровать.
- Лучше кот, чем сова! - послышалось по ту сторону стены.
- Совы не мочатся! - заорала Тьма-Тьмущая в бешенстве. - Ко мне уже люди опасаются ходить - кому охота нюхать кошачью вонь...
- Не мочатся? - тут же последовал ответ. - Ха! Зато совы сами воняют от страха...
Из этого обмена любезностями между соседями маленький Октавио узнал, что в доме была сова; в тот же день, после завтрака, он ее обнаружил. Клюв крючком, перья на лбу взъерошены, ушки мышиные. Она восседала в полной неподвижности. И мальчик никак не мог понять, спит она или бодрствует. Птицу ее покровительница называла Панегирикой; услышав голос хозяйки, сова просыпалась, если считать, что она до этого дремала, и, раскрывая глаза, начинала ерошить перья.
- Панегирика, у нас теперь есть мальчонка, которого нам подарили, слышишь? Не слишком он красив, но и не урод. Потом не жалуйся, что я тебя об этом не предупредила. Мальчонку зовут Октавио. Его родители родом из Сансура.
С того дня как перед совой Хуана окрестила его Сансуром, так и пошло: "Сансур, Сансур, Сансур!"
Октавио Сансур любил наблюдать, как Панегирика по пятницам давала консультации. Ее покровительница вытаскивала из пропахшей потом колоды карту, предсказывая судьбу желающим узнать свое будущее.
По пятницам в Бельялус, что в предместье угольщиков, отовсюду прибывали дамы и кавалеры; правда, они появлялись здесь и в другие дни, но основным днем визитов была пятница; посетители терпеливо ждали, что им будет возвещено судьбой в образе Панегирики, а предсказательница разгадывала будущее по замусоленным картам.
- Здесь тебе будет лучше, чем в приюте, - категоричным тоном заявила донья Хуана мальчику, как только он появился в ее доме. - Главное зло приютской жизни вот в чем: там людей приучают быть покорными, а, по-моему, покорные люди - самые бесполезные. Эти приютские да богомольцы - тунеядцы и бездельники, вот их и морят голодом. А здесь, у меня, все по-другому, и будешь есть досыта. Меня зовут Хуана Тьма-Тьмущая, но не Хуана Голодуха. На страстной неделе у меня слоеные пирожки, молоко, мясо, овощи; на праздник тела господня - перец, фаршированный белым рисом; тыквочки, зажаренные по-индейски к дню пятнадцатого августа; в день всех святых - холодная закусочка, а на сочельник - пончики и сдоба. А на мои именины - маримба, агуардьенте и маисовый пирог с мясом.
Некоторые приезжавшие из провинции сеньоры, одетые в платья из какой-то топорщившейся ткани - словно скорлупа земляного ореха, - предпочитали чтение "Оракула".
Возле лап Панегирики, под плетенной из проволоки власяницей, по краям которой красовались припаянные оловом семь когтей дракона, - власяницей, которая в свое время доставила немало утех монаху, брату Северандо де ла Порсиункула, - дремала, сомкнув кожаные веки, "Книга Семи Знаков", как называла ее Хуана Тьма-Тьмущая. Эту книгу она брала в руки, упомянув имя пророка, и, прежде чем раскрыть ее, целовала семь раз.
Проведя пальцем по колонкам страниц книги судеб, где Вавилон оставил полную бухгалтерию будущего вселенной, она обводила тем же пальцем какие-то символы и чертила в воздухе разные кабалистические знаки и что-то похожее на арабские письмена; потом засовывала кончик пальца в ухо, дабы услышать, что поведала "Книга Семи Знаков" даме, которая пришла к ней узнать свою судьбу. Одновременно донья Хуана заглядывала за вырез платья дамы, пытаясь разглядеть, какое на той белье - шелковое или бумажное, - чтобы в соответствии с этим установить плату.
Шло время, и покровительница Октавио перепоручила мальчика владельцу одной из трех лучших парикмахерских города, где Сансур начал с того, что шваброй и бронзовой лопаточкой подбирал с полу срезанные волосы клиентов - разумеется, когда не требовалось наводить лоск на туфли посетителей или смахивать с них пыль. Два-три раза в день он очищал плевательницы, собирал окурки сигарет и гаванских сигар, по этой очень важной детали - по окуркам клиентов - определяется разряд парикмахерской; затем он менял липкую бумагу для мух, которую мошки усеивали настолько густо, что она становилась черноволосой и вызывала не отвращение, а, скорее, зависть лысых клиентов, приходивших сюда побриться, сделать маникюр или массаж.
Молодой мастер, костариканец, уроженец Пуэрто-Лимон, с горчичными глазами и голосом трибуна, показывал мальчику буквы на газетных заголовках, требуя, чтобы тот их запоминал, а позднее стал учить его грамоте по школьной книге для чтения. Эту книгу ему подарил самый элегантный клиент парикмахерской, чистивший свои туфли два или три раза в течение дня, так что они становились похожи не на туфли, а на зеркала. В парикмахерской костариканца прозвали Ястребом - за его манеру ходить, за иссиня-черные волосы и глаза горчичного цвета. А настоящее его имя было Даниэль Мондрагон.
Если бы не этот человек, Сансур не научился бы читать. Его покровительницу - она ведь пользовалась сверхъестественным, магическим влиянием на жен начальников полиции - никто не мог заставить отправить мальчика в городскую школу.
- Мой мальчик должен ходить в колледж, а не в обычную школу, но я не настолько богата, чтобы послать его туда, так пусть лучше останется без образования. Еще чего не хватало! Чтобы какой-нибудь из этих учителишек, которые вечно всюду суют свой нос, стал стыдить его за то, что он беден. В вечернюю школу? Ну нет, лучше уж в тюрьму!..
Как только Хуана Тьма-Тьмущая узнала, что Сансур умеет читать, она сказала ему:
- Я не жалею, что послала тебя к дону Пепеке Лопесу в парикмахерскую. Нет, я не раскаиваюсь - тебя там научили читать, там ты мог увидеть порядочных людей и научиться хорошим манерам. Конечно, я могла бы послать тебя в ученики к сапожнику, но - боже сохрани! - сапожник никогда не поднимется выше, или учеником к пекарю, однако это еще хуже; по ночам они не спят и раньше срока умирают от туберкулеза. Некоторые, правда, пьют сырые яйца, вместо того чтобы класть их в тесто, но это нечестно, потому-то и говорят: "Честного пекаря самого запекли в пекарне..."
Панегирика прислушивалась к ее словам, и мальчику пришла в голову мысль, что сова следит за тем, как бы хозяйка не погрешила против истины.
- Подумала я было, пусть поучится плотницкому ремеслу, но потом сама себе сказала: нет, прошли те денечки, когда плотники были такими, как сеньор святой Иосиф; теперь все делают машины: распиловочные рамы, всякие там строгальные и лущильные станки - того и гляди, руку отхватят. Зато никогда я не собиралась сделать из тебя кузнеца. Вечно вертеться под копытами жеребцов - не ровен час, лягнет, да еще лягнет куда не надо, что тогда делать?.. А будешь горн поддувать - от огня кровь вскипает.
Первая прочитанная Октавио книга, "Кредо освобождения" Бергуа, произвела на него глубокое впечатление. Кто-то забыл ее в парикмахерской. Случилось это в субботу. До понедельника он не выпускал ее из рук. "Книги читают, а не вызубривают", - сказал ему мастер Пепеке, заметив, что Октавио на память декламирует отрывки из "Кредо освобождения"; безмерно счастлив был юноша слышать из собственных уст другую, необычную речь - ему казалось, что таким образом он приобщается к идеям комунерос, которые подняли борьбу за свободу в Испании.
Почувствовав себя одним из комунерос, он представил себя затем сыном Французской революции. Увлеченный образом Марата, он буквально упивался его речами и памфлетами. Чтобы взбодрить себя, люди принимают душ - его же бодрил дух Марата, "друга народа". "Революция вся целиком - в Евангелии. Нигде дело народа столь славно не отстаивалось; нигде не посылали столько проклятий богатым и сильным мира сего..."- любил он повторять.
Первая статья Сансура, опубликованная на страницах журнала "Эль мутуалиста" под названием "Марат и современный пролетариат", хотя и в недостаточно четкой, слишком эмоциональной форме выражала боль обездоленных - тех самых, что бродили по улицам города, от двери до двери, с вечным вопросом или вечной просьбой: "Зола есть?.." - тех, что чистили печки домов буржуа, а затем возвращались с полным мешком домой, в предместье угольщиков, в район мыловарен - рабы, беднейшие из рабов.
В другой статье, "Свобода без хлеба", он следовал за мыслью Марата, который считал, что "нет свободы для тех, у кого ничего нет". Эту статью он опубликовал в "Реновасьон обрера". В ней он писал: "Владельцы газет обогащаются - да здравствует свобода! Сыновья богачей от безделья занимаются поэзией и прозой - да здравствует свобода! Коммерсанты приумножают свои прибыли рекламой - да здравствует свобода!.. И только народ не может повторить этот клич, потому что он голоден, потому что он в жалких лохмотьях, потому что безмолвие стало его привычкой - привычка молча переносить муки от палачей".
Неудачным оказался для него год, когда он впервые прочел "93-й год" Виктора Гюго, В ту пору от каких-то "индостанских предчувствий" умерла Хуана Тьма-Тьмущая; она сама себе поставила диагноз, но не успела приготовить спасительного лекарства: сахар с порошком из размолотых камнем жемчужин. В день кончины Хуаны появились откуда-то - будто из-под земли - бесчисленные родственники Тьмы-Тьмущей, которых Сансур никогда не видывал при ее жизни. Сейчас она лежала, вытянувшись в деревянном ящике, безразличная, как Панегирика. А Панегирику никто из этого племени мужчин и женщин, одетых в черное, не захотел взять к себе, хотя они растащили все имущество Хуаны. Кончилось тем, что сову вместе с пачкой запрещенных книг - по магии, хиромантии и астрологии - взял юный парикмахер, мастер причесок и бритья Сансур, которому всего несколько дней назад, во время попойки, дон Пепеке Лопес, старейший фигаро парикмахерской гильдии, вместо шпаги даровал белую салфетку, бритву и ножницы, предупредив, однако, чтобы юнец не резал клиентам уши.
Кровать Хуаны Тьмы-Тьмущей также оставили Сансуру. На тачке, в которую, точно мул, впрягся носильщик (о Марате Сансур тогда не вспоминал), перевозил он ложе, на котором целую ночь покоились бренные останки доньи Магдалены Анхелы Сенобии де Виванко, прежде - де Калькалуис, и еще ранее - де Партегас (порядок перечисления мужей значения не имеет), столик красного дерева, книжную полку и книги, а также сосновый ящик, выкрашенный желтой краской. А над всем этим скарбом восседала сова, эта зловещая птица заставила человечий двигатель, тащивший тачку, не раз сплевывать через плечо - он был уверен, что такая спутница не предвещает ничего хорошего. Рассвет следующего дня, четверга, Сансур встретил в комнатушке на авениде де лос Арболес и рано утром вышел на порог своего нового дома: так хотелось поскорее увидеть улицу, такое удовольствие видеть жизнь улицы! Так хотелось выйти из комнаты, в которой не было ничего, кроме четырех стен, пола и потолка, и вдохнуть свежего воздуха! Заодно надо было бы узнать, где можно позавтракать. Радостно ощутил он на своем лице солнечный свет - почти всю ночь напролет зачитывался "Условной ложью" Макса Нордау. Уже звонили к ранней мессе. Лучше уж было не выходить на порог: в этот час открывались и другие двери, и, на беду, распахнулась дверь одного странного и мерзкого заведения.

В этот день, как всегда, открывал свое заведение и сеньор Ронкой Домингес, которого в окрестных горах знавали лучше, чем красную сосну, что покрывала склоны; он платил лучшую цену тем, кто приходил в город продавать птиц с ярким оперением или дивным пением, и, кроме того, он, как никто, умел находить общий язык с охотниками и торговцами живностью.
Если его послушать, продажа певчих птичек не приносила никакой прибыли, хоть ему и удалось скопить несколько песо. Потому-то и носил сеньор Ронкой Домингес единственный старый бессменный балахон; потому-то и питался он тем же, что и его живой товар: кусочками авокадо, бананчиком, раскрошенной тортильей или молотыми сухарями; кроме воды, ничего он не пил, и то лишь когда в сузившемся от бездеятельности пищеводе застревала грубая пища. Единственным крупным расходом у него была покупка обуви - он приобретал башмаки на резиновой подошве, которой не было сносу, да и надевал он их очень редко - лишь в тех случаях, когда отправлялся в центр города. Все остальное время он ходил в самодельных каитес, сандалиях, - он страдал от экземы, и невыносимая боль жгла его босые ноги, если в каитес попадали экскременты пичужек, украшавших помещение белыми и белесыми брызгами, которые вначале были тепленькими, а потом затвердевали и становились похожими на корочки от оспенных пустул. Читать сеньор Домингес не умел, считал на пальцах, но в чем он был несравненным мастером - так это в умении вести расчеты на маисовых зернах. Ронкой Домингес в совершенстве знал свое дело: любителям звонкоголосого товара не удавалось его провести; он не позволял покупателям надувать себя, но и сам никогда не обманывал индейцев из Кобана, доставлявших ему пичужек с гор.
Монотонно текла жизнь в четырех стенах просторного полуподвального помещения, где на гвоздях и костылях, забитых в стену, висели клетки; много клеток стояло вдоль стен, многие были подвешены к потолку. Иногда он выставлял клетки на солнце у дверей как лучшую рекламу своего птичьего заведения, а заодно и для того, чтобы вернуть радость тем пленникам, которые, не видя голубого неба, переставали петь.
Чистка клеток, смена питьевой воды, распределен ние рационов: кусочки авокадо, лилового банана и хлебные крошки - для одних и размоченная маисовая лепешка - для других; все это делалось при закрытых дверях, в тот час, когда робкий свет раннего утра едва брезжил сквозь дверные щели. Потом он распахивал двери и, слегка побрызгав водой, чтобы не поднимать пыль, подметал кирпичный пол и тротуар перед входом. Из своего заведения Ронкой Домингес отлучался только на минутку - в соседнюю булочную, купить сдобу для своих попугайчиков; всякий раз, когда он думал об этих расходах, у него начиналась головная боль: надежды его никогда не сбудутся - один попугай был нем, а второй - глух и умел лишь выкрикивать хриплым голосом: "А, иди ты!.. А, иди ты!.." А теперь повсюду видишь могучих соперников - "хонографо", как говорил Домингес, и кому придет в голову приобрести попугая - эту курицу, которая требует пищи, а сама несъедобна, - если можно запросто купить заводного попугая с пружиной...
- Домингес, не дергай их за хвосты! - прокричал ему с улицы пьянчужка, самый заядлый из всех пьянчуг, который поднялся спозаранку, будто на работу, покинул свое логово, полное криков, икоты и блевотины, и, захватив книги, разную утварь, олеографии и образки святых, отправился совершать благородную коммерческую операцию - выменять эти сокровища в ближайшей винной лавке или кабачке на стаканчик спиртного.
Домингес не ответил.
- Запустить бы тебе коровьей лепешкой в харю, - продолжал угрожающим тоном пьянчуга, - будешь знать, как мучить пичуг...
Домингес по-прежнему не отвечал.
- Вот погоди, приду со всем моим семейством... Мы тебе покажем!..
Пьяница, покачиваясь, удалился. Однако, когда добрался до своего логова, он обнаружил, что три его братца уже ни на что не способны: двое пластом лежали на койках, а самый старший свалился на пол, глаза его остекленели, на губах пузырилась слюна.
Наконец один из лежавших на койке поднял голову:
- Ежели его укокошишь, то попугая - мне! Я продам за глоточек.
- Ишь что придумал, Сехихунто! Попугая я уже давно обещал хозяину подвальчика, что за углом. За целую бутылку!..
- Ну и оставайся с попугаем... Но тогда уж на меня не рассчитывай, ежели надумаешь отлупить старикашку... Я выхожу из твоего священного союза по освобождению пичуг, раз ты так... Попугай или ничего!..
- Тогда я пойду один...
- Ложись-ка лучше и не брыкайся...
Ронкой Домингес был уверен, что с помощью дубины и кинжала сумеет отразить любую атаку, и не придавал особого значения угрозам этой семейки подонков, волосатых, бородатых, вечно ходивших с незашнурованными ботинками и всю жизнь перегонявших через свои желудки алкоголь. Единственное, чего они добивались, - деньжат на выпивку, а уж этого им от него не дождаться. Его не пугали ни оскорбления, ни угрозы; им не удастся привлечь его к ответственности перед Обществом покровительства животных.
К счастью для Домингеса, этой ужасной семейке пришлось покинуть очаг своих предков; один адвокат - свободомыслящий и ростовщик - дал им денег под ипотеку, а затем по истечении срока продал дом с торгов. Ронкой Домингес чуть не аплодировал, наблюдая за тем, как его непротрезвевшие соседи склады- вали свою утварь и разный хлам на телегу и выезжали. После их отъезда в комнате почти ничего не осталось, только шкафы да столы - то, что нельзя было вытащить и загнать за бутылку, слишком тяжелы вещи. Однако спектакль был прерван - Домингесу пришлось вернуться к себе: прибыли одетые во все белое индейцы из Кобана и, ожидая торговца, расположились со своим крылатым товаром у его дверей.
Старейший из Кобана - лицо цвета копченого мяса, вывалянного в золе, на голове не волосы, а кора столетнего дерева, - не повышая голоса, повел с Домингесом переговоры о продаже; Ронкой отвечал ему на языке кекчи мягким тоном, как и подобало при заключении сделки между такими почтенными персонами.
Прохожие задерживались, чтобы поглазеть на клетки, нагроможденные одна на другую, - клетки из бамбука, отполированные, будто выточенные из зеленоватой слоновой кости. В клетках сидели чорчи цвета пламени и крови с траурной отделкой - клюв и лапки из черного дерева, черные-пречерные глаза; были здесь и сладкоголосые гуардабарранки с нежными зеркальными глазами, и шаловливые водяные попугайчики, будто со скрипкой в груди, рассыпающие волшебными капельками переливы родника; были тут и сенсонтли с кофейным оперением и четырьмястами хрустальными звуками в горлышке.
Домингес говорил и говорил, а Кобан, вождь индейцев из Кобана, отвечал ему. Переговоры уже подходили к завершению - стороны начали считать на маисовых зернах: два и четыре, шесть и девять, семь и пятнадцать - считали они по-испански. Переговоры закончились; вождь подозвал своих спутников, посоветовался с ними, согласны ли они с назначенной ценой. Все были согласны.
Так было всегда. Так было и на этот раз.
Как только индейцы уходили - один за другим в сопровождении детей и собак, - Ронкой начинал устраивать вновь прибывших пленников, обращаясь к ним с фальшивой нежностью тюремщика, который знает, что эти несчастные будут жить в неволе всю свою жизнь; раздувая им перья, он размышлял, какая из них запоет скорее.
Лучше бы в то утро не выглядывал юный фигаро в дверь, желая познакомиться с новым кварталом, а заодно разузнать, нельзя ли позавтракать где-нибудь поблизости; лучше бы не попадалась ему на глаза эта отвратительная лавка.
Домингес только что открыл двери своего заведения, и птицы звонкими трелями приветствовали рождение нового дня, - этот оркестр каждодневно услаждал окрестные улицы.
Сансур сжал челюсти, пересек улицу и одним прыжком - заведение Домингеса, как известно, размещалось в полуподвале - очутился в птичьей тюрьме. Он ворвался, точно буря, - он был одновременно зарницей, молнией и громом. Грозным взглядом. Сансур окинул клетки.
Ударом кулака он свалил Домингеса на пол. Все произошло настолько внезапно, что тот не сумел даже протянуть руку за кинжалом и, уже лежа на полу, пытался достать из-за двери дубинку. Еще два удара - в плечо и в висок - и Домингес потерял сознание, а может, притворился бездыханным, чтобы его и в самом деле не убил этот безумец.
А этот сумасшедший, которому уже не хватало рук-рук-рук, открывал клетки и выпускал птиц. Они вылетали и, описав круг во мгле полуподвала, находили дверь и исчезали в сверкающем голубом сиянии наступившего дня.
Сансур возвратился в свою комнатенку, наскоро собрал пожитки - белье, книги, ножницы, бритвы, гребни - и бежал на Южное побережье, надеясь там найти работу. Он боялся, что убил продавца птиц. Единственное, что ему запомнилось, - это звуки собственного голоса: открывая клетки, он во все горло пел "Марсельезу", с особой страстью повторяя: "Святая свобода... Святая свобода..."
Панегирика и носильщик помогли полиции пролить свет на это ужасное, из ряда вон выходящее происшествие. Была установлена личность виновника происшествия, а также то обстоятельство, что преступление совершено отнюдь не с целью грабежа. Когда во время следствия спросили Домингеса, не был ли он во враждебных отношениях с Сансуром и не было ли у того повода для мести, Домингес отвечал философски, как истый сын гор: "Никому я не делал добра, чтобы иметь врагов; этот человек - сумасшедший".
"Да, - заявил носильщик мировому судье, ведшему расследование, - он заставил меня грузить какой-то хлам, который называл мебелью, да еще сову; с тех пор как я тащил эту проклятую птицу, не могу найти работу, никто не нуждается в моих услугах".
"Как же не сумасшедший? - продолжал продавец птиц. - Избил меня чуть не до смерти и все пел, что день славы наступил, а когда раскрывал клетки, кричал птицам: "Святая свобода, святая свобода!"
Был отдан приказ задержать Октавио Сансура, но тот словно в море канул. Некоторое время он скрывался в солеварнях близ порта Сан-Хосе, работал пеоном, потом устроился парикмахером на пароходе, который шел из Салина-Крус в Панаму. В Панаме он и остался, поступил в парикмахерскую лучшего отеля и набил себе карманы долларами. Дружеские связи, приобретенные с помощью бритвы, помогли ему достать панамский паспорт на имя Хуана Пабло Мондрагона. Имя Хуан Пабло он избрал в честь Жана-Поля Марата, своего идола, а фамилию Мондрагон - в память о коста-риканском учителе, который показал ему первые буквы. В его паспорте можно было прочесть: уроженец Табоги (на этом острове он хотел бы родиться), родители - неизвестны, католического вероисповедания, парикмахер, двадцати трех лет от роду.
Сансур - теперь его звали Мондрагон - работал и много читал. Но и тех денег, что он зарабатывал, не хватало, чтобы приобретать книги и изучать английский, - впоследствии он все же овладел этим языком в совершенстве. Покинуть Америку?.. Много раз он стоял у трапа пароходов, отправлявшихся в Европу, стоял с уложенным чемоданом и контрактом на работу. Будто слоновая болезнь сковала его, и он никак не мог сделать решительного шага. Он крепко зажмуривался, закрывал руками уши и весь дрожал, словно от звуков сирены, что прощально гудела на отходившем судне. И в конце концов оставался.
Ронкой Домингес позеленел от злости - желчь разлилась у него после всех треволнений - и еще больше опустился; в отчаянии стиснув руки, он расхаживал по помещению своей фирмы среди пустых клеток. "Беда не приходит одна, - повторял он, - у несчастья всегда есть близнецы!.. Заплачу все долги и лучше останусь без штанов, без всего, только бы судья не назначил меня опекуном Панегирики!.."
Нужен был адвокат, хороший адвокат, который защитил бы его - не от человека, уже не представлявшего собой угрозы, а от подлинной опасности: его, Ронкоя Домингеса, разыскивали, чтобы официально уведомить о передаче в его собственность совы в порядке частичной компенсации понесенного ущерба.
Однако адвоката так-таки и не потребовалось. Сову убили камнем, и она валялась на полу - комочек нежнейших перьев, в которых не билось больше сердце. Миссию уничтожения совы взял на себя носильщик, чтобы не умереть с голоду. С тех пор как он перевез ее на своей тачке, на него посыпались беды. Никто не давал ему заказов. Это было не убийство, а избавление. И, подойдя к тачке, он приближал губы к колесу, будто говорил на ухо, в огромное круглое ухо: "Радуйся, тачка, теперь будет у нас работа. Сова сдохла, будет у нас работа!"

...Наступила ночь, и, пожалуй, не было смысла кудато ехать дальше, да и переговорили они обо всем. Хуамбо получил задание спуститься на побережье, где помощник Табио Сана даст ему дальнейшие инструкции. Внук сеньора Непо ждет их у железнодорожной линии.
Дамиансито уже был на условленном месте. Пора прощаться. Хуамбо пожал руку Октавио Сансура, запачканную известью, и горячо повторил слова боевого клича:
- "Чос, чос, мойбн, кон!.."
Дамиансито ткнул палкой быков: медлить нельзя! И белая от извести повозка - призрак на пепельных колесах - затерялась среди бескрайних равнин и молчаливых вулканов, залитых лунным светом, растворилась в испарениях щелочной воды, на глади которой луна отражалась масляным пятном, а не золотистым диском. Юпер скалил великолепные клыки, но не лаял - даже он не в силах был нарушить величественный сон ночи и тишину покрытых золой долин.


* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *

VII

Выезжая на кривую, поезд начал сбавлять скорость. Гребнем цепляясь за рельс, застонало, точно раненое, каждое колесо, и в каждом вагонном окошке медленнее поплыли каменные отроги, и облака, и заливные луга, в этот час - половина третьего пополудни - сливавшиеся в знойном мареве.
Резкий лязг, завывание, скрежет вагонов заставили прийти в себя молодую пассажирку, которая, надвинув на лоб шляпку из итальянской соломки, сидела с отсутствующим видом, - скорее рослая девочка, чем женщина, она была одета в сшитый на заказ костюм темно-песочного цвета, придававший ей вид серьезной дамы, пальцы ног скрыты в туфельках с непомерно высокими каблучками, а темные очки скрывали заплаканные глаза. От внезапного режущего металлического визга она даже передернулась - этот визг, казалось, рвал барабанные перепонки, проникал в волосы, в зубы, звенел в ушах, несмотря на то что она зажала их ладонями. Почти на грани нервного приступа - как это случалось с ней иногда от неожиданного звонка будильника, - она с лихорадочной поспешностью схватила чемоданы, заторопилась к выходу.
Рельсы, шпалы, земляные насыпи, каменные покрытия, столбы, семафоры, кюветы, мосты - все оставляет позади гигантская железная змея, изрыгающая пламя и пар; хотя и сбавляет она скорость, но еще упорно сопротивляется - ни за что не желает остановиться: ведь нет тут никакой станции, одни лишь помехи на пути. Поезда отлично знают, где им встретятся большие узловые станции, а где транзитные, и подходят к ним, приветливо свистя станционному колоколу, отзываясь на его звонкие удары добродушным ворчанием пара и глухим чиханием тормозов. И даже если бы машинист не суетился и никто не выходил и не садился бы на станции, поезда, подчиняясь таинственной силе, замедляют ход там, где надо. И останавливаются. Останавливаются, конечно, не так, как сейчас, когда вопреки воле пышущего жаром паровоза поезд замер под открытым небом, в чистом поле: приходится выполнять служебный долг перед пассажиркой с проездным билетом до 177-й мили...
- Будто реку остановили, чтобы вышла из нее прекрасная сирена! - галантно заметил один из пассажиров; именно с ним обменялась в пути несколькими словами юная путешественница в темных очках, направлявшаяся к двери вагона. Кто знает, слышала ли она его или не слышала, но, во всяком случае, когда он хотел помочь ей нести чемодан, девушка искоса взглянула на него. Только этому пассажиру она сказала, как ее зовут, и сообщила, что назначена директрисой смешанной школы в Серропоме, куда и направляется сейчас.
Изо всех окошек высунулись головы пассажиров, пытавшихся узнать, почему стоит поезд. Подъем?.. Авария?..
- В машину попал песок? - завопил какой-то старик, но, видимо, для самоуспокоения тут же добавил: - Я этого, разумеется, не утверждаю!.. Лишь спрашиваю...
- На путях лежит дохлое животное, и, пока падаль не уберут, мы не тронемся... - послышался было другой голос, однако третий оборвал его:
- Дохлое животное - то, что болтает, а болтает оно потому, что язык не на привязи! Просто на этом перегоне произошел обвал. И мы чуть было не махнули на тот свет. Заставят теперь пересаживаться. Придется нам вылезти и пешочком обойти место обвала, а там уж сесть в другой поезд. Он придет за нами. Хорошо бы узнать, когда...
- Перестаньте спорить, это к добру не приведет! - взывала какая-то полуодетая толстуха; позванивая золотыми подвесками в ушах, она едва не вылезла из окошка - перегнулась так, что груди вот-вот вывалятся из выреза платья.
Когда люди выскажутся, страсти обычно утихают. Смолкли разговоры; нет ни гипотез, ни прогнозов, и тут зазвучала труба Страшного суда - некий спирит оповестил, что навстречу мчится никем не управляемый поезд и с минуты на минуту налетит...
- Мы спасемся лишь в том случае, если встречный разобьется в пути!.. - вещает спирит, однако никто не смотрит на него и никто его не слушает. - Спасайтесь кто может!.. Это безумный поезд!.. Мчится на всех парах!.. Без машиниста!..
И вот что-то приковывает внимание всех пассажиров, сгрудившихся у окошек. Все напрягли слух и зрение, все хотят понять: что же в конце концов происходит? Из вагона первого класса, последнего или предпоследнего, спускается невольная виновница переполоха и треволнений - сирена, ради которой посреди поля остановила свой бег человеческая река.
- Так вон из-за чего... из-за этой! - воскликнул мулат со слащавой, блестящей физиономией. - Не беспокойтесь, кабальерос! Все из-за того, чтобы слезла эта сова в шлепанцах.
"Уже приехала... сбрось очки... это тебя назвали совой... разве не слышишь?" - мелькнуло в мозгу путешественницы, как только она спустилась с подножки вагона и сделала по земле первые неуверенные шаги на высоких каблучках - тяжелые чемоданы давали себя знать.
"Уже приехала, слава богу, уже приехала, и теперь твои ноги на твердой земле - веди себя так, как тебе присуще, а не как пассажирка с отсутствующим взглядом, занимавшая твое место в вагоне - место по билету до 177-й мили. Пусть это кажется неправдой, но ты не садилась в поезд на Центральном вокзале. Нет! Кто-то другой принял твой облик и ехал на твоем месте, под твоим именем, в твоем костюме, с твоим багажом, и этот двойник не знал, что говорить, как себя вести, будто вспоминал чужие движения и жесты и робко подражал им..." Она говорила сама с собой, словно с призраком: "Тебе говорят, и ты отвечаешь, не отдавая себе отчета, когда ты - это ты, а когда вместо тебя другая - та, что вошла в вагон и заняла твое место, та, которую усаживали в вагоне, и подумать только, что ты сама помогала усаживать ту, другую. Казалось, у тебя уже не было сил, но ты подталкивала ее, требовала от нее покориться судьбе, боялась, что она останется, отстанет от поезда... Ты уже приехала... но это приехала та, другая... а ты осталась... осталась среди родственников и друзей, которые самоотверженно поднялись с постелей на рассвете и приехали проститься с тобой - наспех причесанные волосы, пахнущие мылом лица, невыспавшиеся глаза, - ты осталась в тех объятиях, что сжимали тебя в последний раз, ты осталась в тех глазах, что целовали тебя последним взглядом... Но в таком случае... кто же была она? Та, которая махала из окна вагона платочком, мокрым от слез; та, которая сказала "прощай!" провожающим - фигуры их на перроне все уменьшались и уменьшались по мере того, как скорость нарастала... Нарастала в твоем сердце?.. Ах! Это была тоже ты... Та, у которой сонными каскадами волосы ниспадали на еще не проснувшуюся, утренне-свежую кожу; та, у которой лицо девочки, и лишь уголки нежных губ чуть опущены, та, у которой под блузкой не стесненная корсажем грудь, свободная, упругая, трепещущая..."
Головы, шеи, лица, руки, шляпы, зубы, сверкающие белизной, а то и золотом, серьги в ушах, ремни с револьверами или мачете - все замерло в окошках и дверях вагонов, все ждут, когда тронется поезд".""
"Сбрось очки... тебя и так назвали совой!.. Не слышишь?.. Сирена... Шлепанцы... Сова... Не оглядывайся, не обращай на них внимания!.. Смотри на тот красный флажок, что торчит в земле, неподалеку от шпал... Смотри, как его пламя оживляет желтый песок насыпи, по которой бегут синеющие рельсы, и как подчеркивает этот флажок игру красок: зелень лужаек, заливных лугов, деревьев, плантаций сахарного тростника и горных отрогов - охра и голубизна пробудились от вечного покоя, подчиняясь волшебным заклинаниям пылающего флажка...
Один человек сошел - и это ты... Станция флажка... Путевая миля 177... Итак, наступил час, когда ты с твоими чемоданами должна отойти от поезда - на подножку вагона второго класса взобралась супружеская чета негров - кожа с оттенком просмоленного брезента, у женщины волосы собраны тюрбаном и перевязаны ленточкой апельсинного цвета, а у мужчины длиннющий галстук, такой же яркий, как флажок, рдеющий на ветру... И больше ничего... Гудок... дымок... Гудок... дымок... Гудок... И эхом отзывается грохот... грохот вагонов, вновь пришедших в движение..."
Ушел поезд - и поле будто лишилось чего-то очень нужного, важного.
"Тебе придется оставить чемоданы или сбросить туфли..."- говоришь ты сама себе и подтаскиваешь чемоданы к высокому дереву, господствующему надо всей округой, как зеленый купол церкви. Туфли?.. Ты хмуришь брови... Очки сползают с носа... Нужно либо поправить их, либо снять - так дальше идти нельзя... Но... как идти дальше, если каблуки вязнут в песчаных островках, по которым - с одного на другой - тебе приходится прыгать, балансируя, чтобы не попасть в лужицы; железнодорожная линия разделяет заливные луга и заросли фикусов - там, по ту сторону, тебя должны ожидать дрожки... Туфли и шляпка... Шляпка?.. Да, но если ты снимешь ее, в волосах начнет резвиться ветер...
Здесь нет станции, нет никого, чтобы спросить о долгожданных дрожках. Ни здания, ни названия. Остановки, отмеченные флажками, не имеют названий. Они - души бесплотные и безымянные. И бездушные...
"Но все же кто-нибудь сюда заглядывает... - думаешь ты, с трудом добравшись до фикусового дерева, под тяжестью чемоданов буквально отрываются руки. - Должен ведь прийти сюда путевой обходчик; кто-то должен смотреть за флажком - этим единственным живым существом, да, он казался живым благодаря своему алому цвету - цвету крови, и еще потому, что развевался, как плащ тореро, над безмятежными полями, над поймами, уже кое-где ослепшими: испарилась в них вода... Кто-нибудь должен все-таки прийти, и тогда узнаешь, где же экипаж".
Нет, это не он. К флажку подошла женщина. Голова повязана какой-то тряпкой, поношенное платье, босые ноги. На желтом лице - печать всех болезней этих болотистых мест и беспросветной нищеты. Она рывком выдернула из земли флажок, но никак не может его свернуть. Вырывает ветер. Флажок сопротивляется, вздувается, вывертывается, будто детский воздушный змей. Наконец свернула она флажок, засунула под мышку и пошла... Ветер треплет ее платье, ощупывает, приподнимает, тискает в своих объятиях, ищет и ищет, куда она спрятала флажок. Ветер никогда не признает себя побежденным. Иногда кажется, что ветер держит женщину, не дает ей идти вперед. Должно быть, она живет где-то неподалеку и сейчас направляется к дому, с трудом передвигая ноги, вздымая пыль.
"Иди! Беги за ней! Догони ее! Узнай у нее о дрожках! Не хочешь? Тебя все еще мучает мысль о том, что в вагоне ты (или не ты) забыла букет камелий?.."
Безотрадна станция, да и нет здесь станции, безответно чистое поле - нет здесь ни телефона, ни телеграфа, - нет никакой возможности сообщить на ближайшую остановку, что ты забыла в вагоне первого класса самое ценное из твоего багажа... алые камелии... ее или твои?
Забыла?.. Сомнительно!.. Это было бы ужасно!.. Нет, нет! Это было бы ужасно! Букет, очевидно, упал на скамью, когда ты поднялась, чтобы снять чемодан; упал на скамью букет алых камелий, приколотый на груди, - "словно сердце пламенеет", сказал сеньор, который ухаживал за тобой и вручил свою визитную карточку. А может быть, ты уронила букет в тамбуре, когда выходила?
Убери платок. Выступили слезы на глазах, повисли на ресницах, но не скатились.
А дрожки?.. Женщина, окутанная порывами ветра, та, что унесла флажок?.. А твои дымчатые очки?..
Земля здесь с одной стороны спускается к морю, с другой - вздымается к небу. Поля, прильнувшие к склонам гор, под знойными лучами солнца изжелта-зеленые, а за седловиной, где прошел поезд, они темнеют, там поймы, бесконечные поймы, зелено-голубого, почти синего цвета. И все-таки самая завидная доля - у этого фикуса аматле, в тени которого под бесчисленными и сияющими драгоценными, изумрудными листьями ты сидишь на корневище, как на скамеечке. Зимой и летом сохраняет аматле свои глянцевитые, блестящие, полированные листья - эмаль на золоте работы искусного ювелира, - узорчатые, вырезные, они совершенно закрыли ствол и узловатые ветви темнокожего гиганта. Все вокруг преходяще - пассажиры и этот мир: зелень полей увядает, сгнивают бирюзовые поймы, облетает листва с дуба, кофейные деревья покрываются плодами - капельками пурпура, лиловеет хакаранда, обнажаются тамаринды. Только фикус аматле остается неизменным, всегда один и тот же, он - вне времени... Вскрикнула... Что такое?.. Обыкновенная ящерица заставила тебя вскрикнуть?.. Ага, тебе показалось, что это змея?.. И ты заметалась, столько ненужных жестов, столько лишних движений - руками, головой, широкополой шляпой!.. А может быть, во всем виновата оса?.. Но ведь это просто-напросто большая муха. Лети, мошка, преспокойно, если ты одна! Другое дело, когда невесть откуда налетают тучей огромные оводы, прилипают к коже, как медицинские банки с крыльями горячего дыма, вонзают безжалостные шприцы.
Часики, подаренные тебе родителями в день получения диплома, показывают три часа тридцать пять минут, а мерзких дрожек все нет и нет. Ты уже с двух часов сидишь под этим фикусом аматле.
Несколько шагов. Встать и сделать несколько шагов, всего несколько шагов. Однако ты ждешь - тяжелее всего сидеть и ждать не двигаясь, начинают затекать ноги.
- Нас, учителей, ждет участь жалких просителей в приемных, и потому, сеньорита, позвольте мне не поздравлять вас!.. - сказала в день вручения дипломов учительница, когда в ее голове заиграло шампанское. - Мы вечные просители в приемных... Запомните! И будьте к этому готовы!
Несколько шагов. Вперед, назад - совсем как часовой. Руки крепко сжаты за спиной; сцеплены пальцы, маленькие и крепкие, как рукоятки тормоза; голова наклонена вперед, шея вытянута, будто готова лечь на плаху, лишь бы не ждать дрожек... А они все не появляются... Ни к чему всматриваться в даль, держа козырьком руку, нечего вставать на цыпочки, впрочем, в этом нет нужды: из-за высоких каблуков ты уже и так стоишь на цыпочках... А дрожек нет, нет и нет...
Четыре часа семь минут...
Четыре часа девять минут...
Четыре часа тринадцать...
Ой, как плохо: тринадцать! Скажи - четырнадцать... Четыре часа четырнадцать минут... А дрожки все не появляются, не появляются...
Что делать?.. Отправиться на розыски женщины, которая унесла флажок, расспросить ее? Да, но... как оставить чемоданы?.. Взять их с собой - об этом и думать нечего... у нее не хватит сил нести багаж, по этим высоким полевым травам, окружившим озерца, где нашли себе приют пичужки всех цветов и размеров... точно бордюры из перьев...
Четыре пятнадцать...
Четыре шестнадцать...
А теперь до половины пятого ты не взглянешь на часики... Договорились?.. Конечно, если дрожки не придут раньше - ведь не будут же они ждать наступления ночи, чтобы искать тебя, и, надо надеяться, местным дикарям не пришло в голову, что ты запросто взвалишь чемоданы на плечи и потащишься пешком через эти холмы, не зная дороги, до Серропома...
Четыре двадцать...
А разве не в половине пятого ты собиралась смотреть на часы?.. Да, но ведь надо что-то предпринять, прежде чем растянуться на этом ложе из корней - и кому по вкусу такая грубая, такая неудобная мебель?..
Половина пятого!..
Наконец-то!..
Вечные просители... нет... мы, учителя, привыкли ждать в разных приемных и уже не ждем ничего хорошего. Никаких надежд!
Четыре часа пятьдесят девять минут...
Вчера в это самое время... В этот самый час, нет... Минутой позже... Было уже около пяти... за тобой в дом модистки, точнее, к дверям дома модистки прибыл будущий врач, твой будущий муж, и пригласил прокатиться в автомобиле.
Прощальная прогулка... Куда он тебя только не возил - он хотел объехать все места в окрестностях столицы, где был счастлив с... с кем?.. С кем он хотел быть... с тобой... с отсутствующей, той, которая села на поезд, но не с той, которая осталась в его объятиях в момент прощания, хотя это была и ты... хотя... Но разве можно быть уверенной в том, что в его объятиях была не та, другая, а именно ты?., та-та-та... то-тотопот... Нет, не слышно топота лошадей, запряженных в дрожки... Та, другая - нет! Та, другая - нет!.. Ты... Ты ревнуешь даже к самой себе... Сколько страданий тебе еще предстоит перенести, прежде чем он получит диплом медика, вы сможете повенчаться, и ты сумеешь добиться перевода в столичную школу...
Пять часов пополудни...
Именно в этот час началось паломничество. Где вы только не побывали, ты хотела со всем и со всеми проститься, хотела, чтобы тебя видели с ним, как ты говорила, чтобы природа видела тебя вместе с ним... Природа... Укромные уголки... тропинки... тени деревьев... вода... таинственные скалы... Не было такого местечка, где бы вы не побывали... не обменялись поцелуями во время своей поездки... Быстро мчится машина... быстрее - еще быстрее... Кровь... быстрее - еще быстрее... Но всего быстрее летит время... С пяти часов пополудни и до появления вечерних звезд проносились мимо километры и километры - зачеркивалось расстояние, зачеркивалось время, все обращалось в воспоминание...
Вы бросились в объятия друг друга от толчка - машина подпрыгнула на развороченном асфальте дороги, что вьется по краю оврагов за Северным ипподромом, в тех обрывах обитают лишь птицы и светлячки. Устав от его объятий, ты со слезами на глазах прошептала ему на ухо: "Я совсем схожу с ума!"
Потом, не замечая времени, вы ехали до какой-то утонувшей во тьме деревушки, где жили индейцы - гончары и угольщики, - ютились в лачугах, втиснутых меж скал и деревьев, и сколько листьев было на этих деревьях, столько поцелуев сгорело на твоих пылающих губах... Он целовал тебя... целовал... пока не запылали губы... И откуда-то из-под земли подымались голубоватые дымки...
Оставив позади деревушку с тающими дымками, вечерними туманами и глубокими обрывами, вы мчались по проселочным дорогам, наматывавшимся, как струны, вокруг холмов, которые волчками раскручивались под колесами машины, пока дорога не поднялась на вершину, откуда вы столько раз любовались, как загораются огни города, в эти часы мерно вздрагивавшего в глубине долины от ударов колокола, призывающего к Angelus {Вечерняя католическая молитва.}. Тысячи и тысячи электрических глаз зажигались одновременно, и что-то благоговейное, священное таилось в поцелуях здесь, на высоте, в эти минуты...
Ржание лошади разорвало тишину... Ты застигнута врасплох? Ты так далеко унеслась отсюда, что тебе, трепещущей и растерзанной, стоит немалых усилий прийти в себя. Прижав руки к груди и уже совсем очнувшись, ты едва вымолвила: "Дрожки! Приехали дрожки!.." Воспоминание о вчерашнем вечере было прекрасно, но мгновенно исчезло, как только появилась порядком разбитая таратайка-двуколка, которую тащили две жалкие лошаденки; с таратайки слез мужчина, назвавшийся Кайэтано Дуэнде, - крестьянин с квадратной головой и узким лбом, у него были большие уши и глаза навыкате. Он сразу же привлек к себе внимание какими-то странными, необычайными манерами.
Мужчина взял чемоданы и, то и дело кланяясь, пригласил подняться в экипаж, точнее - в таратайку, где ты с видом важной сеньоры уселась на заднем сиденье.
- Экипаж, правда, неважнецкий, но дорога еще хуже, и ежели не хотите приехать совсем разбитой, пересядьте сюда, вперед, рядом со мной... - предупредил Кайэтано Дуэнде.
- Ничего, и здесь хорошо, - сухо ответила ты.
Издерганная и утомленная, ты хотела лишь одного - чтобы как можно скорее тронулась таратайка и ты почувствовала бы себя снова в пути. Спешишь добраться?.. Спешишь... Это похоже на бегство...
- Обычно все называют свое имя... А вы?.. - проговорил возница, держа вожжи в руках, готовый тронуться в путь. - А вы не сказали, как вас зовут, так вот я и хотел спросить, конечно, не ради любопытства, а просто чтобы знать.
- Малена Табай, к вашим услугам...
- Только этого не хватало! К вашим услугам - это я, Кайэтано Дуэнде. Вы что, начинаете учительствовать?
- Впервые...
- Значит, впервые... Так... Так... - Он хлестнул вожжами лошадей; колеса скрипнули, двуколка тронулась в путь. - Наша школа, понимаете ли, только называется школой... Откровенно говоря, школы-то нет. Да. Просторный дом, где занимаются ученики. Может, чего доброго, вам и понравится... Соникарио Барильясу поручили подновить к вашему приезду. Побелка - дело пустяковое. Известка да кисть. Труднее с подтеками. Соникарио днем менял черепицу, а ночью Сисимите ее сбрасывал... Пришлось попросить священника, чтобы он благословил небо с той стороны, куда выходила черепичная крыша, и опрыскал ее освященной водицей. Он окропил. После этого Сисимите исчез, правда, исцарапал черепицу... когти огненного кота. Не нравится дьяволу, что заделывают дыры в крыше, ведь из-за этих дыр христиане богохульствуют и ругаются на чем свет стоит, и даже черта поминают... Я думаю, вам лучше остановиться не в школе, а у Чанты Беги. Она очень гостеприимная и заботится о хороших людях; у нее остановитесь, у нее и питаться будете... Там вам будет хорошо. Я-то знаю, что говорю. Самый хороший дом у нас - дом Чанты Беги, если, конечно, не считать постоялого двора "Санта Лукресиа", но это ведь за Серропомом...
Малена почти не слышала Кайэтано Дуэнде. Ее внимание было приковано к дороге. Временами девушку охватывала дрожь, но не от вечернего ветра, от которого стыло лицо, и, разумеется, не от быстрой езды, - как было вчера, когда она со своим теперь уже таким далеким возлюбленным мчалась в автомобиле: таратайка двигалась настолько медленно, что можно было легко поспеть за ней пешком. Малена вздрагивала, озираясь на крутые обрывы, мимо которых они проезжали. Бездонные пропасти угрожали на каждом шагу, следуя вдоль всего размытого пути, - камень и песок, песок и камень, - и в ее невольных восклицаниях прорывался ужас; подавить в себе это чувство она не могла - ее страшили отроги Кордильер и этот пустынный, каменистый мир, где почва, плодородная почва, еще не пораженная эрозией, сохранялась лишь кое-где на вершинах.
Вырвавшись из-под нависших грозных скал, дорога шла теперь по плоскогорью, по которому рассыпались сосны, тянулись высохшие маисовые поля и скошенные луга; порой виднелись покинутые шалаши - приют на время сева или уборки урожая. Приближалась ночь. Малена посмотрела на часы... Ей так хотелось удержать в памяти счастливые воспоминания: вчера в эти самые минуты загорелись огни города - и моя любовь была со мной!.. Что за безумие... В последний вечер, убивая время, бешено гонять машину, - вместо того чтобы сидеть рядом, совсем рядышком, совсем-совсем близко, не двигаясь, не проронив ни слова, - ведь молчание и ощущение близости любимого человека волнуют до глубины души... Или сидеть совсем рядом, рядышком-рядышком, целоваться, прижавшись друг к другу, так, что прерывается дыхание и не в силах бороться с водоворотом страсти, с мучительным желанием отдаваться ласке, последней ласке, которая не может длиться бесконечно... Какой он странный человек! Наспех пытался что-то объяснять и тут же резко прибавил скорость, словно хотел сжечь свое чувство, прощаясь с ней, уничтожить воспоминания о том, как любовались они загоравшимися городскими огнями, как целовались, как спускались к озеру, чтобы увидеть отражение восходящей луны в его водах, как взбирались на холмы близ аэродрома, где даже стебли жухлого маиса гудят под порывами ветра, будто пропеллеры.
Темнело, но ночь еще не наступала, где-то набираясь сил; здесь даже воздух становился похож на пористый, полупрозрачный камень. У Малены заложило уши - от высоты. Откуда-то, словно издалека, донесся голое Кайэтано Дуэнде:
- Эй, барышня!.. - Малена, опомнившись, разглядела его силуэт, выросший из темноты, как вырастают из ночного мрака горы. - Да, барышня, я и есть говорящая гора... - он как бы прочел ее мысли. - И вот потому сейчас, когда стемнело, говорить буду только я.
Малене показалось, что она куда-то падает, проваливается, и нет возможности удержаться, сколько бы она ни цеплялась - пальцы как связка холодных ключей.
- Все, барышня, все можно отомкнуть этими ключами, - опять разгадал возница ее мысли, - если не забудете о Кайэтано Дуэнде! (Как далеко, каким далеким прозвучал голос, исходивший из этой головы-горы!) Ваши пальцы-ключи подходят вот к этим замочным скважинам... - И он показал на звезды.
Лошади, от копыт до грив покрытые пылью, походили на высеченные из камня скульптуры, будто камни, грохотали колеса.
Малена поинтересовалась, далеко ли до Серропома.
- Уже видны отсветы... - ответил Кайэтано Дуэнде.
До полусонной Малены снова донесся голос горы.
- Огни Серропома? - спросила она.
- Нет, барышня, огней Серропома еще нет. Это светится Серро-Брильосо. Поглядите-ка, как светится! Когда подъедем к Серропому, вы почувствуете аромат цветов, а эта гора - Серро-Брильосо, она отсвечивает... отсвечивает антрацитом. Хотя нет там никакого света. Но гора многое в себе скрывает... Вот я расскажу вам... Это в Серро-Брильосо произошла история с человеком, который целый год жил без головы... В начале каждого года Серро-Брильосо раскрывает свои недра и снова закрывается. Много в этой горе богатств... Да, жили тут, неподалеку, два кума. Я их знавал. Один из них разбогател - за одну ночь, с вечера до утра. "Нашел клад", - шептались одни; "тайком гонит спирт", - уверяли другие; а были и такие, что утверждали, будто он контрабандист или просто-напросто запродал душу дьяволу. И что же с ним произошло в самом деле? Он сумел залезть в нутро Серро-Брильосо и вышел оттуда цел и невредим, да еще с кладом золотых монет, - весили они столько, что кум два дня подряд перетаскивал их к себе домой. "Это желтый маис", - отвечал он любопытным, однако что это был за маис - золотой маис! Велико было его богатство, но ведь деньги, как и любовь, не утаишь. Начал он покупать богатую одежду и для себя, и для жены, и для детей, приобрел скот и землю, стал устраивать гулянки, тратил напропалую. И вот как-то другой кум, Хутиперто Артеага, спросил, откуда у него деньги. И в конце концов богатей признался. "Ты меня должен туда свести, - взмолился Артеага, - нехорошо, когда один кум богач, а другой - бедный". "Ладно, сведу я тебя, - ответил тот, - сведу в последний день года, ровно в полночь, чтобы на утро следующего дня ты тоже стал богатым, может, даже богаче меня". Так и сделал. Простились кумовья со своими женами и отправились на Серро-Брильосо. "Кум, - сказал богатый, - ставлю только одно условие: не теряй головы!" "А что я должен делать? - спросил бедный кум. - Скажешь?" "Да, я скажу тебе. Не оборачивайся по сторонам. Тебя будут звать по имени - не откликайся. Будут играть плясовую - не танцуй. Тебя будут пугать драконом, что брызжет из глазищ своих водой и огнем - не обращай внимания. Ты должен войти в гору, забрать свое богатство - и сразу назад". Ободренный этими словами, ровно в полночь, как только открылся вход в Серро-Брильосо, бедный кум вошел туда, а богатый остался снаружи. Стоит, поджидает приятеля, закурил сигару - прикинул, значит, как сигару выкурит, так кум и вернется. Но вот от сигары только пепел остался, а бедного кума все нет и нет. Захлопнулся вход в Серро - точно гром прокатился, - и кум остался внутри. "Аи, кума, - сказал богатый, возвратившись домой, - муженек-то твой остался в горе, не вернулся, и никто не знает, что с ним приключилось..." Женщина, печальная-препечальная, пришла к Серро-Брильосо, пощупала землю, поплакала, просила у горы вернуть мужа, отца ее детей. Но Серро-Брильосо глуха к мольбам - гора-то эта богатая. Все равно как человек: богатеет - глохнет. Нуждающегося богачи не слышат; друга, который просит денег в долг, - не слышат; того, кто о помощи просит, - не слышат... "Что же делать? - печалится кума. - Я даже не могу на девятый день помолиться за упокой его души, - кто знает, может, жив он? А ежели он мертвый? Как подумаю, что не почтила его память, все внутри переворачивается". "Что ж, кума, - сказал тогда богатый, - подождем. Вот как истечет год и откроется вход в гору, пойдем вместе - глядишь, и узнаем что-нибудь о куме". Длинные, нескончаемые потекли месяцы, пока наконец не пришло время идти к Серро-Брильосо. К вечеру богач с кумой пришли к горе и стали ждать, когда откроется вход в нее. Захватили с собою провизию - заморить червячка. Взошла луна со своим кроликом-великаном на роже, стала разбрасывать крольчат по горам и холмам - необыкновенных крольчат с ушами-ракушками, откуда выскакивают другие кролики поменьше. И вот наступила полночь. "Кума, пора... Не забывай о моих советах!" - напомнил богач. Когда они вошли, то сразу увидели пропавшего - узнали по одежде. Жена подошла к нему и чуть не рухнула наземь, только накрахмаленные нижние юбки ее и удержали, да еще предупреждение богатого кума - не то упала бы. Муж ее нес в руках собственную голову. Богатый кум мгновенно выхватил у него из рук голову и приставил на место. И что же? Тот повертел головой - как будто воротник жал ему шею и она затекла, и потопал вместе с ними к выходу. "Ну как делишки? - спросил он, а затем говорит: - Только что вошел, и сразу голову потерял". "Только что? - в слезах спросила жена. - Ведь это было год назад, год назад, Хутиперто!" Что же с ним случилось на самом деле? Схватив сокровище и услышав музыку, он от радости пустился в пляс и тут же, видите ли, потерял голову...
Они уже проехали перевал - скоро должен показаться Серропом - самая высокая точка на этом склоне Кордильер, откуда в ясную погоду можно было увидеть Тихий океан.
По улочке, вымощенной галькой и булыжником, - незаметно влилась в нее проселочная дорога и здесь на перекрестках, возле домишек и оград, висели уличные фонари, - Малена и Дуэнде въехали в Серропом. Уже было что-то около семи вечера, может быть, чуть позднее. Странно... более или менее... ведь есть часы. В семь часов и тридцать восемь минут... совершенно точно! - таратайка остановилась у дверей пансиона, где Малену Табай встречали словно важную персону. Представители местной власти приветствовали новую директрису; обитатели селения тепло улыбались, дети преподнесли цветы. Отряхивая платье, она слезла с таратайки. Ее лицо скрывала маска пыли.
Кайэтано Дуэнде спрыгнул, взял лошадей под уздцы, поправил дышло у гнедого коренника. Как только стих шум, он внес чемоданы и простился с сеньоритой Табай; это было скорее напутствие, чем прощание.
- Не забывайте о Кайэтано Дуэнде, кучере, который доставил вас сюда и по дороге придумывал для вас всякие побасенки, чтобы скоротать время. Я знаю, вам будут нашептывать, что я самый настоящий дуэнде - домовой, но кто знает, правда это или нет. О таких делах никто ничего не может знать... Как- нибудь на днях свожу вас к паровым баням СанхаГранде и в Серро-Паломас, где эхо ветра блуждает в пещерах и воркует, как голубка. К вашим услугам, сеньорита, к вашим услугам...
Вышел возница, и появился посыльный, который передал ей телеграмму.
Не канцелярским клеем, а тягучим, резиновым - так показалось ей - была склеена телеграмма; еле-еле ее распечатала. "Моя любовь, - подумала она, - моя нежная любовь..." Прочла:
"Нечаянно вы оставили мне кое-что. Спасибо. Мондрагон".
Чему же она радовалась? Телеграмма предназначалась не ей. Не знала она ни одного Мондрагона и не понимала, о чем шла речь. Однако на бланке указано ее имя - Малена Табай, и вот ее новый адрес - Национальная школа, Серропом. Она хотела было возвратить телеграмму посыльному. И вдруг ей вспомнился тот сеньор из поезда. Быть может, это его так звали. В сумочке должна сохраниться его визитная карточка. Так и есть: Хуан Пабло Мондрагон.
"Телеграмма-молния... Из Пуэрто-Сан-Хосе... Нечаянно вы оставили мне кое-что. Спасибо. Мондрагон..."
Алые камелии - они были приколоты к платью!..
- У вас словно сердце пламенеет, - еще сказал ей он...
Чанта Вега поджидала приезжую под фонарем, освещавшим вход из сеней в коридор. Правой рукой она оперлась о бедро, а левой придерживала малыша, который ревел благим матом и бил ножонками.
- Цыц, ты, сопляк косолапый, дай сказать! Т-сс, несчастный! Тише, крикун!.. - успокаивала она малыша и тут же с любезностью, которая так свойственна беднякам, добавила: - Сюда, сеньорита, проходите сюда, я покажу вам вашу комнату.
Взяв чемоданы, Малена Табай прошла за ней в просторную комнату, которая казалась еще больше от тусклого света. Приземистая, узкая кровать, тумбочка, угловой столик под зеркалом, умывальник - точнее, тазик и кувшин с водой на треножнике, - вешалка, широкая циновка.
Малена как бы нечаянно приподняла покрывало - огромные желтые цветы на голубом фоне, - желая разглядеть простыни и матрас.
- Все новенькое... - заметила Чанта, прикрывая дверь перед малышом, который, встав на четвереньки, пытался влезть в комнату; оказавшись за дверью, он разразился громким плачем. - Все новехонькое, и простыни, и матрас, и наволочки, - но если вы захотите, все можно сменить. Если аппетит разыгрался, могу вас угостить - у меня есть суп и бульон, чилакили и бананчики в меду.
Оставшись одна, Малена рухнула на постель. Закрыла лицо руками и долго так лежала. На что жаловаться, если сама избрала этот путь? Она? Нет. Жизнь. У родителей нет денег, семья большая. Надо было избрать такую специальность, которую можно было бы получить поскорее и поскорее начать зарабатывать себе на жизнь. Учительница. Призвание?.. Уже давно эта проблема обсуждалась на теоретических конференциях; об этом говорили и в церковных кругах, когда речь заходила о "призвании священнослужителя, проявляемом недостаточно"; это вечная тема передовиц в учительском журнале "Ревиста дель магистерио" и главный пункт повестки дня конгрессов, посвященных вопросам воспитания. А на практике призвание трудно отделить от необходимости. В призвании есть склонность, в необходимости - категоричность. Тот, кто материально обеспечен, может выбирать; ему позволена роскошь следовать своему призванию. А тому, у кого нет ни денег, ни имущества, - если он хочет удержаться на поверхности, - надо соглашаться на все, покорно склонять голову под ярмо, которым его наградила судьба.
Она убрала ладони с лица и уставилась куда-то в пол, не видя, однако, ничего перед собой. Так мало света, такой тьмой окутано ее сердце...
Она тряхнула головой, встала и, подойдя к умывальному тазику, налила в него воды, - треножник в самом деле оказался новеньким. Вымыла руки, взглянула в зеркало и сама себе показалась каким-то привидением. Прежде чем выйти в столовую, она подняла с постели измятую шляпку из итальянской соломки - чуть было не села на нее. Повесила шляпку на вешалку, найдя крючок на ощупь, безвольной рукой, словно во сне.
- Присаживайтесь на эту трехлапую скамеечку, она надежнее всего да, кроме того, приносит счастье. Должна вам сообщить, что именно на ней сидел майор Тирсо Лобос, когда получил известие о своем повышении. Присаживайтесь и кушайте! У вас плохое настроение?.. Я поставила в воду цветы - те, что подарили вам дети.
- Нет, нет, что вы, дело не в настроении. Видите ли, мне не хватает чего-то привычного, домашнего...
- Вы правы. Вы такая изящная, хрупкая, а вас привезли сюда обучать грубиянов. Вот и не держатся тут учительницы. Последняя, как только вошла сюда, так сразу нахмурилась, и такая же хмурая и уехала. "Я, говорит, не для этого училась..." И вы так же скажете - и будете правы.
- Я думаю, наоборот, что... (эх, все-таки никак не обойдешься без этого слова!) мое призвание заставит меня остаться...
- Родители-то у вас еще живы?
- Живы...
- И как только они позволили вам, такой молоденькой, уехать в этакую глушь? Сюда надо бы старую учительшу, да вот никто не соглашается, а если какая и приедет, так сразу же превращается здесь в василиска. А вы еще совсем молоденькая, по всему видно... Ну, сколько вам можно дать?.. Лет девятнадцать?..
- Уже было...
- А не выглядите.
- Уже выглядела...
- Нет, нет, я сказала "девятнадцать", потому что не хотела говорить: "двадцать". А братья у вас есть?
- Семеро, и все моложе меня. А ваш малыш? - Малена поспешила переменить тему, предпочитая не пускаться в дальнейшие откровения. - Как его зовут?
- Ну, скажи, как тебя зовут... Бедняжка, он еще маленький, еще не говорит! Зовут его Понсио - нет, не в память Понтия Пилата, боже упаси, а в честь Понсио Суаснавара, по имени того, от кого он рожден. Хотя в _вольном_ реестре его отцом указан Паулино Пансос... Ничего не поделаешь, по правде сказать, сынок-то от двоих...
- Под каким же именем он записан в цивильном реестре?
- Ах, в _вольном-то_? Да под фамилией Пансос.
Малыш подползал бочком, подтягивая ножку. Чанта подняла сынишку за ручонки и стала вытирать его.
- Поросеночек, когда ты научишься проситься! Так нельзя делать! Вот сейчас вымою тебя и уложу спать! Бедный сынок, кто-то поможет тебе в жизни?.. - Обратившись к учительнице, она сказала: - Может, налить вам супчику да соку, пока я принесу чилакили?..
Малена осталась одна. Глядя на лампочку, засиженную мошками, которые тоже еще не научились проситься, пальцами правой руки она рассеянно барабанила по столу, а в ушах на мотив "Donna e mobile..." {"Donna e mobile..." (ит.) - фраза арии герцога из оперы Верди "Риголетто".} звучали слова:

Дон автомобиль
по ветру перышком...

Сегодня же ночью, после ужина, она напишет ему, этому "дону автомобилю, по ветру перышком..." и расскажет о своих переживаниях в первый день разлуки, о потерянных камелиях, о том, как она была разочарована телеграммой, как опустились у нее руки, когда прочла, что телеграмму послал некий Мондрагон, которого она встретила в поезде и уже не помнит.
Хуан Пабло Мондрагон... Нет, не помнит... Хотя... что-то смутно припоминается... острое лицо, восточный разрез глаз, очень тонкие губы...
Чанта принесла чилакили, плававшие в томатном соусе, как бумажные кораблики. Это были маисовые тортильи со свежим сыром, свернутые трубочкой, облитые яйцом и поджаренные. А за чилакилями последовали жареные бананчики, только что снятые с огня, они еще блестели от свиного сала и так и просились в чашку с медом, которую хозяйка поставила на стол.
- Пожалуйте кушать!.. - пригласила ее хозяйка и после минутной паузы продолжала: - Я выскажу вам свое личное мнение. Это так же верно, как меня зовут Чанта Вега Солис, - вероятно, потому-то меня и прозвали _Солисситатада_ {Та, которой очень домогаются (разговорное фамильярное выражение).} - если вы, сеньорита, сейчас решите здесь остаться, то уже никогда не захотите уехать... - Пухлые губы приоткрылись, и сверкнули великолепные белые зубы. - Я знаю это по собственному опыту. Если человек, приехавший сюда, не решит немедленно уехать и остается в этих горах на день-другой, то когда начнет подсчитывать, оказывается, что уже прошли и год, и два, и три... Не знаю, курите ли вы... А я разожгу свой окурочек... Пойдемте-ка со мной на кухню... В наших горах человек живет и еще долго будет жить, забыв о времени... - продолжала Чанта Вега и, войдя в кухню, прижала кончик своей полуразжеванной сигареты к тлевшему угольку. - И этот Кайэтано Дуэнде, который вас привез сюда, не зря зовется Дуэнде. Хоть и неотесан он, как вы могли заметить, а лучше кого угодно объяснит то, о чем я сейчас вам толковала: здесь человек - существо вне времени... Он объясняет, что это значит - находиться в бесконечности... А меня - представляете себе, хотя я и в летах - меня пугают эти слова, когда слышу их, охватывает какой-то детский страх. Я так хотела бы уехать отсюда, перебраться в такие места, где время течет по-человечески. Я человек, я истосковалась по времени... Меня приводит в отчаяние сеньор Кайэтано!.. Прямо с ума сводит!.. У него глаза, как у повешенного!.. И в голове какой-то ветер! Нет, сеньорита, не оставайтесь здесь, уезжайте завтра же, как уехали другие, - они бежали отсюда, еще не зная, что их здесь ожидает, они просто не видели никакого смысла оставаться здесь!.. А что их ожидало?.. Жить среди этих безмятежных горных вершин да безумно таращить глаза на солнце. Словно здесь люди - не люди, а деревья!
- Успокойтесь... Мы поговорим завтра... Я сказала, что остаюсь, я должна остаться верной своему долгу...
- Беда, да и только! Вас ведь привез сюда Кайэтано Дуэнде, вот и началось колдовство. Он и меня привез сюда... Столько лет прошло с тех пор, и все годы - в этих горах... Даже китаец, каким бы он ни был, не сможет уйти отсюда! Тут у нас есть такой старик, побеседуйте-ка с ним - убедитесь, что я не вру.
- Простите... И обо всем этом вы говорили другим учителям?
- Не было нужды. До них сразу доходило, что попали они сюда только затем, чтобы быть заживо погребенными меж этих гор без прошлого, без настоящего и без будущего... И все они уезжали... нет, удирали без оглядки. А вот вы говорите, что остаетесь здесь. Потому я и решила высказать вам все, пусть даже это будет вам неприятно. Я хочу, чтобы вы все знали, а если завтра начнете раскаиваться, вспомните, что вам сказала Чанта Вега.

VIII

- С тех пор прошло одиннадцать лет... - Она нервно постучала карандашом по письменному столу. Этот стук как бы перекликался с торжественно размеренным тиканьем часов в директорской, кончик карандаша отсчитывал только доли секунды. - Одиннадцать лет... - повторила она.
- И вы не раскаиваетесь?
Она вздохнула, не зная, что ответить, потом встала, выпрямилась во весь рост - была она высокая и стройная - и протянула руку начальнику зоны горных дорог, с которым случайно познакомилась в поезде, когда ехала сюда... - одиннадцать лет назад.
- Простите, если я задержал вас, - сказал он, взяв пробковый шлем, брошенный на стул. - Но я так рад... Такая приятная неожиданность.
Направляясь к двери, он продолжал:
- Такая приятная неожиданность!.. Такая приятная!.. Надеюсь, вы как-нибудь окажете мне честь и посетите наш лагерь. Это недалеко от Серропома. Хотя там мало интересного, зато мы увидим вас. Ну, я ухожу, уйду прежде, чем вы спросите о своих камелиях!
- За одиннадцать лет они, должно быть, высохли... - Малена заставила себя улыбнуться, и на ее невозмутимом смуглом лице не отразилось ни малейшего признака отчаяния, которое охватило ее при воспоминании о камелиях. - Но я не буду вас ни о чем спрашивать... - заметила она виноватым тоном и, как бы извиняясь за то, что прервала визит, предложила: - Если у вас еще есть время, я покажу мою школу.
- Прекрасное здание...
- Вам нравится? Оно выстроено по моей инициативе, в какой-то степени здесь претворены мои идеи, поэтому я и сказала "моя школа". Когда я приехала в Серропом, школы не было; заниматься пришлось в одной комнате. Местные жители и власти помогли мне. Потом я вошла в альянс с местным приходским священником, из церкви Голгофы - здесь одна церковь, и та носит название Голгофы, - символично, не правда ли? В этих горах все шиворот-навыворот. Мы проводили благотворительные базары, а доходы от них распределяли так: половину он брал для ремонта церкви, половина шла на строительство школы.
- Это заняло много времени?..
- Не знаю. Время здесь не ощущается, оно не существует. И человек о том, что стареет, узнает от других...
- Что вы, что вы! Я вовсе не хотел сказать, что вы постарели, но такое здание... К тому же на средства, полученные от благотворительности...
- В вашей галантности я достаточно убедилась в тот день, когда познакомилась с вами в поезде. Позвольте пояснить мою мысль насчет времени; вам, как человеку новому, интересно будет узнать, что здесь времени не существует... Это кажется необъяснимым. В день моего приезда об этом меня предупредила женщина, в доме которой я поселилась. Ее звали, хотя, впрочем, и сейчас зовут (она до сих пор жива) Чанта Вега. По ее мнению, возница, доставивший меня от железной дороги до селения, Кайэтано Дуэнде, лучше, чем кто-либо, знает о бесконечности времени, о времени, которое не существует и в которое каждый погружается, как в сон.
Малена замолкла, словно пораженная собственными словами. Воцарилось молчание - глубокое, как и молчание гор. Глядя ей в глаза, то ли желая поверить ее словам, то ли соглашаясь с ними, собеседник пытался найти ключ к расшифровке сказанного.
- Да, кажется, время не утекло...
- Не кажется! - с горячностью поправила она. - Оно действительно не утекло...
- Согласен... не утекло... Когда встречаешь человека не таким, каким знал его раньше, то обычно говоришь - "целая вечность прошла". А вас я вижу такой, какой увидел впервые, одиннадцать лет назад в поезде, в желтой широкополой шляпке, в костюме песочного цвета, и на груди...
- Сердце пламенеет...
- Как хорошо, что вы запомнили! Это я сказал о камелиях - они были такого алого цвета...
- Так вот почему вы обратили на меня внимание?
- Запомнилось... Обидно было, что поезд остановился на сто семьдесят седьмой миле...
- Будто реку остановили, чтобы вышла из нее сирена...
- Как? Неужели вы помните... Неужели мои слова так запечатлелись?
- У меня тоже неплохая память... Однако вернемся к тому, о чем мы говорили, - о неподвижности времени в этих горах. Позвольте объяснить вам, как это можно - не существовать существуя. Личный опыт. Вначале испытываешь какую-то тревогу, чувствуешь приближение чего-то страшного, чего-то похожего на агонию. Вот Кайэтано Дуэнде убежден, что в человеке исчезает некая суть, которая ежедневно живет и ежедневно умирает в нем, и ее заменяет другая, которая уже не живет и не умирает, а представляет собой... как бы это сказать...
- Нечто похожее на то, чего достигают в Индии йоги...
- То другое дело. Они индивидуальные практики. Здесь также есть люди, похожие на йогов. Например, они едят солнечно-апельсинные грибы, от которых кровь останавливается в жилах и человек оказывается на грани жизни и смерти. Тот, кто ест такие грибы, по верованию индейцев, выдерживает героическое испытание - большинство людей от этих грибов умирает или сходит с ума. Есть и такие индейцы, что употребляют в пищу черный кактус - "пуп земли", его привозят издалека; он якобы помогает не срываться в пропасти, когда идет сев или уборка на полях, расположенных на горных склонах. Но это все отдельные случаи. А то, о чем я говорю, это - общее ощущение отрыва от жизни из-за отсутствия механизма, который заставлял бы людей жить дыханием нашей эпохи. И, как вы заметили, в школе я пытаюсь в максимальной степени напоминать механизмами о времени. Повсюду - в классах и в директорской, в опытной аудитории, во дворе, в гардеробе - всюду вы видите часы. По-моему, прежде всего здесь надо механизировать время людей, это самое первое и... последнее, что я вам скажу... Уже около часа, а мне еще надо успеть перекусить, в два возвращаются ученицы...
- Прежде чем я уеду, один вопрос: вы помните мое имя?
- Мондрагон... Я запомнила подпись в вашей телеграмме.
- Это моя фамилия, а мое имя...
- Не припоминаю...
- Хуан Пабло, как Марат...
- Якобинец!
- Это лучше, чем жирондист!
- Кто вам сказал?.. - отрезала она. - Я якобинка в большей степени, чем вы!
Но Хуан Пабло Мондрагон уже запустил мотор джипа и не слышал ее последних слов.
Резкие толчки машины не могли нарушить поток его мыслей - отрывочных и противоречивых; он представил себе ее обыкновенным бакалавром - девушкой, склонной к бесплодным мечтаниям и в то же время практичной, претенциозной и скромной, разочарованной и готовой подчиниться власти новых чар. Но он никак не мог собрать воедино мысли, когда попытался воссоздать в памяти ее лицо - обычное лицо с изящными чертами и тонкой кожей, под которой ощущается пульсация крови и на которой горный ветер оставил свой след; ее внимательные глаза, созданные как будто не только для того, чтобы смотреть, но и ловить дыхание мира; ее рот с печальной и вместе с тем высокомерной складкой...
И стараясь выбраться из этого бурного потока обрывочных мыслей, он спешил продумать план: как воспрепятствовать новому исчезновению... Нельзя же опять допустить милю 177... Жизнь не останавливается, как тот поезд, чтобы она могла сойти! Теперь они поедут в одном вагоне, среди гор, вне времени... Много времени прошло с той поры, но он не растратил себя, как не растрачивают себя реки, в которых плывут сирены, песок и все, что захвачено течением, - и вот любовь ранила его сердце, чуть было не оставшееся слепым, как Лонгин... Почему же эта грациозная девушка - это типичное дитя столицы, - одиннадцать лет назад ехавшая в поезде, осталась здесь погребенной, как те девы, которых индейцы хоронят среди горных вершин, чтобы их занесло снегом?.. Тут кроется какая-то загадка...
Но вот показался лагерь, там, как муравьи, суетились пеоны, рабочие-дорожники, мастера, их помощники, механики... Сколько раз еще он будет возвращаться сюда "с фронта", - разве любовь не битва? - чувствуя себя счастливым и потерянным. Возвращаться после того, как побывает с ней в ее библиотеке, где они не спеша пройдут перед строем книг: стихов, романов, эссе, антологий, укрывшихся за рядами учебников, - пособий по зоотехнике, ботанике, ветеринарии, первой медицинской помощи и гинекологии. Они пройдут во внутреннюю галерею, где устроена детская столовая на тридцать человек; школьники, не завтракавшие дома, получают здесь кофе с молоком и маисовую тортилью, а иногда и хлеб. Побывает он с ней и в мастерской, где какой-то индеец, искусный резчик по дереву и гончар, обучает всех желающих, - конечно, не своему искусству, нельзя от него этого требовать, - а ремеслу более простому и полезному: изготовлению из глины домашней утвари; желающих учиться у него было уже настолько много, что не хватало мест.
- Ас этим скульптором я познакомилась... - говорила она. - Ах! Если бы вы только знали, как я с ним познакомилась!.. Однажды я взобралась на вершину Серро-Вертикаль, чтобы полюбоваться оттуда океаном... таким далеким. Не знаю почему, но когда я вижу океан с этих высот, на таком расстоянии, у меня всегда возникают грустные мысли - у меня никогда не хватит денег, чтобы добраться до него. Чем-то бесконечным представлялось мне испарение голубого огня, вздымавшегося с беспредельной водной глади. Если смотреть с верхушки Серро-Вертикаль, даже гигантские дубы и сосны кажутся виноградными лозинками... А другие горы вздымаются из туч, как из пенных туник...
- И там вы с ним познакомились? - спросил Мондрагон, слегка побледнев, голос выдавал его чувства: каким же должен быть этот человек, этот скульптор, этот художник, чтобы стать достойным подобной панорамы?
Малена высвободила руку, которую не то дружески, не то повелительно в ожидании ее ответа сжимал Мондрагон.
- С "моим" скульптором я познакомилась в тот день, но не там... - слово "моим" она вонзила, как шип - проснулся инстинкт кошки, играющей с мышью. - Но каким был океан с вершины Серро-Вертикаль!.. Никогда не видела его более прекрасным - я вспомнила об этом потому, что все это было в день, ставший для меня незабываемым.
Мондрагон закурил сигарету. Он курил, курил, пытаясь сдержаться, чтобы не начать тут же громить горшки из сырой глины и обожженные, горн, скамейки - как тогда, в давние времена, когда он освобождал птиц из клеток Ронкоя Домингеса.
- Я познакомилась с ним на постоялом дворе, - невозмутимо продолжала она. - Возвращаясь с гор, я пошла кружным путем и, проходя по двору, где погонщики оставляют свои повозки, заметила среди груд мусора и навоза какую-то фигуру. Вначале я подумала, что это животное. "Это Пополука..." - сказала мне шедшая навстречу женщина, похожая на лягушку. "А кто такой Пополука?" - спросила я... "Просто Пополука!" - ответила она. Я подошла поближе - это оказался старик с бородой, с длинными-длинными, как у женщины, волосами, босой, он был одет в вонючие лохмотья и спал на куче мусора. "Пополука даже не шевелится, - добавила женщина, - лежит тут и лежит". Никто не может согнать его с места, всякие насекомые - синие, зеленые, красноватые, черные, - ползают по нему, а Пополука даже не пошевелится; текут по нему потоки муравьев, заползают в бороду, вытаскивают из нее волоски, которые он сам выдергивает, когда причесывается, - муравьи принимают их за травинки, - а Пополука все не шевелится; огромные красно-желтые муравьи сомпопо, самые храбрые из муравьев, забираются к нему в рот, вытаскивают застрявшие между зубами остатки пищи - Пополука все не шевелится; мошки чистят свои крылышки о его ресницы - однажды в нос залез сверчок и пел и пел там, - а Пополука все не шевелится... Не шевелится и не шевелится и никаких признаков жизни не подает, пока не вернутся, ковыляя, пустые повозки; да, повозки идут хорошо только с грузом, а когда возвращаются пустые - ковыляют. Услышав, что они въезжают во двор, Пополука подымается и вдруг прыгает - удивительно высоко для его возраста, - хлопает себя по бедрам, поднимает руки, потягивается, вертится волчком, вздымая тучи мусора, широко открывает глаза, и тогда не только мошки, муравьи сомпопо, сверчки, вши, блохи, клещи приходят в ужас, но и куры, цыплята, голуби, овцы и собаки, что дремали, пригревшись рядом с ним. Зевнув во весь рот, он на цыпочках подходит к погонщикам и спрашивает их, не открылся ли проход к Горе Идолов - туда раньше была проложена дорога, а потом ее поглотила пропасть. Там, как он говорит, спрятаны украденные у него скульптуры, которые он видит теперь только во сне. Лежа среди мусора, в пыли и в грязи - спит он или не спит, - он всегда неподвижен. Вот так я встретилась с моим скульптором Пополукой.
С каким наслаждением Мондрагон расцеловал бы ее сейчас! Он обнял ее за плечи и сказал:
- Надо бы подлечить его. Этот человек, должно быть, рехнулся...
- Нет, сеньор дорожник, незачем его лечить, и он не рехнулся. - И, взглянув на руки Мондрагона, она добавила: - Ему дали возможность заниматься своим ремеслом, и, вот видите, тут его мастерская. Тут Пополука учит маленьких гончаров - я называю их "пополукашками".
- Есть люди, Малена, о которых не знаешь, что сказать, любишь ты их или восхищаешься ими. Так и я... люблю вас?.. Или восхищаюсь вами?..
- Любите меня, как друг, а восхищаться нечем: то, что я делаю, может каждый. Вот только волю рукам не давайте... - Она сняла его руки, которые с нежностью легли на ее плечи, соединила их вместе и, придерживая, чтобы они вновь не взлетели, сказала: - Я раскрою вам секрет моих успехов. Если, конечно, вы умеете хранить тайны...
- Как могила...
- Надо уметь делать! И даже не делать, а начинать делать. Смотрите, я выбрала двух старших учениц и решила с их помощью устроить детскую библиотеку. Девочки никогда в жизни не видели ни одной библиотеки, тем более детской, да и, признаться, я сама имела об этом лишь самое общее представление. Ладно, мы достали книги, и сейчас библиотечка работает. Мы учились вести картотеку, классифицировать...
- Конечно, но надо заранее представить себе цель...
- Само собой разумеется. Я поставила себе задачу воспитать новое поколение индеанок в этих горах, учитывая всю сложность работы с таким человеческим материалом. Ведь они обездоленные, нищие - физически и материально; едят один раз в день, если вообще едят. Сколько труда потрачено было на то, чтобы приучить их завтракать. "Я не ем, - говорили мне некоторые из самых бедных семей, - потому что не привыкла". Раньше мальчики и девочки учились вместе, потом их разделили. Была создана мужская школа. Дело в том - насколько я поняла, - кое-кому не понравилось, что из моей школы ученики выходили думающими и свободолюбивыми людьми: их уже нельзя гнать, как баранов, посылать куда-то на работу, они стали требовать сначала подписать контракт, чтобы иметь гарантии; некоторые за это даже попали в тюрьму, как бунтовщики.
- Эх, сотню бы таких учительниц, как вы!
- Зачем? Чтобы появилось больше тюрем или кладбищ?.. Если мы будем воспитывать в людях чувство собственного достоинства, - с горечью добавила она, - властям придется умножить число тюрем и расширить кладбища...
Она позволила Мондрагону поцеловать ей руку.
- Да, мсье Жан-Поль, я больше якобинка, чем вы. У вас на строительстве дорог пеоны не получают поденной платы, да еще им приходится платить за свое питание...
- Их освободят от повинности, как только они оплатят боны дорожного управления.
- Вы же отлично знаете, что это ложь. Если они даже и оплатят, все равно их погонят работать еще на сорок суток.
- Это, конечно, одна из причин всеобщего недовольства, - сказал Мондрагон, невольно оглянувшись.
- Не беспокойтесь, такая крошечная школа, как моя, к тому же затерянная в горах, - самое безопасное место для заговоров...
По тону, каким она произнесла эти слова, Мондрагон почувствовал, что Малена осуждает его за трусость - высказав робкое замечание о политике властей, он поспешил оглянуться. Его беспокойство возрастало: неужели она - та, которой он больше всего восхищался, - замешана в заговоре или он сам каким-то неосторожным жестом, каким-то необдуманным словом выдал себя? Тревожила его мысль о Малене, но он не имел права высказать свои опасения. И в ту же минуту он понял, что выдает себя как последний дурак.
- Что с вами? - Малена взяла в свои теплые ладони его холодные руки и впервые посмотрела на него нежным, полным невысказанной тоски взглядом.
- Мален, - так он называл ее про себя и отныне всегда будет к ней обращаться именно так, - не произносите этого слова...
- Вы это серьезно?
- Повсюду шныряют шпики, тюрьмы набиты битком...
- Не потому ли вы так изменились в лице, даже голос дрогнул, кажется даже, что холодный пот выступил у вас на лбу?
- Именно поэтому.
- Хуан Пабло, скажите мне... скажите, не таясь, - можно ли надеяться на что-то лучшее? Вы ведь знаете, но не хотите мне говорить.
- Уверяю вас...
- Я не строю иллюзий, я только хочу знать, есть ли у нас какие-то надежды. Мы настолько забиты, что даже одно обнадеживающее слово способно вдохнуть в нас жизнь...
- Мален, если мой голос и дрогнул... то только из-за вас...
- Из-за меня?
- Вы чего-то недоговариваете. Мне кажется, что вы связаны с политикой...
Она промолчала. Минуту спустя она как будто хотела сказать что-то, но слова замерли на ее устах. И это еще больше насторожило Мондрагона.
- После вашей неожиданной фразы о заговорах я действительно испугался, что...
- Что это может вас скомпрометировать...
С улицы донесся какой-то шум. Малена пожала Мондрагону руку, словно в знак некоего соглашения, и прошептала:
- Среди дорожников в вашем лагере... Мы могли бы кое-что сделать... Там, конечно, есть и честные люди...
- Я могу скомпрометировать себя, но не имею права поставить под удар своих товарищей.
- Убеждена, они не откажутся...
- Как не откажутся!.. А кто с ними будет говорить?
- Я.
- Вы?.. - Он взял Малену за плечи и, глядя ей в глаза, сказал: - О вас тут же донесут... Поверьте, не все сильны духом, многие женаты, у многих дети...
- О чем вы говорите?
- О том же, о чем и вы!
- Я просила вас помочь мне в вашем лагере...
- Именно так я все и понял...
- ...открыть вечернюю школу для пеонов...
- Мален! - Мондрагон был обезоружен. - Как вы заставили меня волноваться!.. - Он пытался спрятать голову на груди девушки, но она отстранилась и с вызовом бросила:
- Мсье Жан-Поль, имейте в виду, я могу сыграть и роль Шарлотты... - Изображая Шарлотту Корде, она взмахнула ножом для разрезания бумаги.
Мондрагон уезжал из лагеря и возвращался в лагерь, охваченный думами о своей любви к Малене, которая теперь уже не противилась его объятиям, не возражала, когда он погружал пальцы в ее волосы, перебирая их, как струны, творя мелодию своей мечты; в мечтах он уже готовился принять Малену в своей палатке и раздумывал, как лучше расставить убогую мебель. Да, надо будет выписать из столицы алые камелии... Вино?.. Виски?.. По бутылке... Какие-нибудь сандвичи или тортильи с сыром... это можно достать здесь. Но неожиданно мелькала мысль, которая ни разу не приходила ему в голову с тех пор, как он узнал в Малене свою нареченную с поезда - так называл ее про себя Мондрагон, - свою невестушку девятнадцатилетнюю - теперь-то, впрочем, ей уже тридцать. Мысль о заговоре. Ведь это Мален - быть может, потому что она была прозорлива, а может, мысли действительно передаются на расстоянии, - ведь это Мален обронила слова: "Здесь, в школе, к тому же затерянной в горах, - самое безопасное место для заговоров..." Да, она так сказала, правда, потом все свела к невинной вечерней школе для взрослых в лагере дорожников. Что ж, в глазах властей такая школа не менее опасна, чем любой заговор...
Он подъезжал к лагерю, оставалось несколько поворотов шоссе, проложенного сквозь сплошные скалы. Вдалеке виднелись разложенные пеонами костры; можно было разглядеть светлые широкополые сомбреро и темные силуэты мужчин, - присев на корточки вокруг огня, пеоны пекли на угольях тортильи, варили кофе в глиняных горшочках, поджаривали ножку оленя или пекари, а то и броненосца, дикую курочку или еще что-нибудь в этом роде...
Эх!
Он стиснул рулевое колесо. От внезапного удара машина подскочила и свернула в сторону. Он резко затормозил и с пистолетом в руке спрыгнул на землю: быть может, хорошая дичь.
Он едва успел заметить два сверкающих глаза и какую-то тень, зигзагообразными прыжками двигавшуюся к зарослям кустарника. Побежал за тенью, стараясь не упустить животное из виду. Но вот листья перестали шевелиться, след животного исчез. Мондрагон замер на месте: зверь мог притаиться где-нибудь. Ничего и никого. Он уже собирался вернуться к джипу, как вдруг услышал какой-то шум в кустах. Поднял руку - ветра нет. Почему же зашелестела листва? Осторожно наклоняясь и раздвигая ветви, он разглядывал землю, прежде чем поставить ногу, и всматривался в ночной полумрак. Впереди что-то темнело, похоже на вход в пещеру или подземелье. Что же предпринять? Фонаря с собой не было. Он следил за таинственным входом. Летучие мыши влетали в него и вылетали. Пожалуй, лучше сейчас уехать, а днем вернуться сюда. Он остановился, стараясь запомнить место; затем отсчитал шаги, чтобы на следующий день не впасть в ошибку - как знать, может, убежище ему еще пригодится!..
Он вернулся к машине, и его снова начали одолевать те же мысли, которые преследовали по ночам, когда он ворочался с боку на бок, тщетно пытаясь заснуть - нет, невозможно совместить с клятвами людей, начавших борьбу за свободу и справедливость, эту любовь, которая явилась неожиданно, точь-в-точь налетчик на большой дороге, только налетчик этот требовал жизни и сердца. Кому принадлежало его сердце?.. Кому отдана его жизнь?.. Товарищам по борьбе... Мален! Мален!.. Мне нечего отдать тебе, все это - и сердце, и жизнь - мне уже не принадлежит...
Мондрагон встряхнул головой, словно отбрасывая назад волосы, он не мог избавиться от мучительных раздумий. Шлем он держал под мышкой. Прежде чем забраться в джип, он хотел было сделать несколько выстрелов по скалам - оставить на них отметины, - но тут же отказался от этой мысли. Отметины могут привлечь внимание преследователей - а вдруг ему придется воспользоваться этим убежищем? Пусть все останется по-прежнему. А он не забудет, хорошо запомнит...

IX

- Механизировать... механизмами отсчитывать время... научить этих людей пользоваться механизмами для отсчета времени... хм, позвольте заметить, я не согласен с вами!.. - На этот раз учитель Гирнальда открыл дискуссию.
Расположившись на ивовых стульях, вынесенных из директорской на веранду, они решили подышать свежим воздухом. Было так приятно. Веранда женской школы выходила в патио, где в сияющих глазурью керамических вазонах и скромных глиняных горшках цвели герани, гвоздики, гортензии, азалии и розы. В воскресные вечера сюда приходили побеседовать священник Сантос и Константино Пьедрафьель, директор мужской школы, более известный среди своих коллег как учитель Гирнальда {Guirnalda - гирлянда (исп.).}.
- На рассвете было безоблачно! - произнес смуглый, невысокого роста священник. - На рассвете было совсем чистое небо, а потом, скажите пожалуйста, невесть откуда появились тучки... Впрочем, вероятно, скоро опять прояснится...
Однако метеорологические прогнозы священника не могли отвлечь учителя Гирнальду от его излюбленной темы:
- Что обязывает нас вывести этих людей из их нынешнего полусознательного состояния, из вечной апатии ко всему, что происходит в мире, вокруг? Что и зачем, спрашиваю я?..
- Если не прояснится, - продолжал священник, - не завидую я тем, кто сегодня отправился полюбоваться видом на Тихий океан с Серро-Вертикаль...
- Зачем? - откликнулась Малена, которую живо задели слова Гирнальды. - А затем, чтобы научить их производительному труду, приобщить к цивилизации.
- Труд... труд... цивилизация... - в раздумье повторил Пьедрафьель.
- Все же сомневаюсь я, - обратился священник к хранившему до сих пор молчание Мондрагону, - что сегодня можно будет подняться на Серро-Вертикаль. А жаль, ей-богу, жаль, ведь сегодня полнолуние...
- Чтобы научить их производительному труду?.. - Перед тем как высказаться, Пьедрафьель любил размышлять вслух. - Здесь, насколько я знаю, не существует проблемы безработицы.
- Только на первый взгляд... - вмешался Мондрагон; из вежливости он делал вид, что слушает священника, а на самом деле внимательно следил за спором учителей. - Под угрозой безработицы здесь находятся те социальные группы, которые не заинтересованы в постоянной работе и работают только для того, чтобы прокормиться... Сейчас им приходится отвыкать есть...
- А тучи сгущаются все больше и больше, - продолжал в том же духе священник. - Вряд ли прояснится. Жаль, очень жаль... мне так хотелось прогуляться...
- Сеньор Пьедрафьель отчасти прав, - заметила Малена, - прав именно в том смысле, какой он хочет придать своим словам. Но, как верно подчеркнул Мондрагон, безработица у нас приобретает характер подлинно национальной проблемы.
- И с течением времени она возрастает, - добавил Мондрагон. - Она усиливается по мере того, как ликвидируются старые отрасли промышленности, исчезает ремесленничество, под всякими предлогами - и совершенно необоснованно - сокращаются посевные площади таких культур, как, например, табак.
- Это весьма сложный, да, чрезвычайно сложный вопрос... - проговорил священник, чтобы все-таки не остаться в стороне от дискуссии.
- Кстати, хотелось бы знать, если святой отец...
- Падре Сантос, а не святой отец! {Игра слов: padre santo - святой отец, padre Santos - падре Сантос (исп.).} - возмутился священник.
- Хотелось бы знать, падресито Сантос: что имеет в виду ваша милость - проблему ли времени, которую мы обсуждаем, либо великий синоптик занят своими метеорологическими наблюдениями? - иронически спросил учитель Гирнальда.
- Мы так никогда не выпутаемся из спора, - взмолилась Малена. - Как будто все пришли к выводу, что, если эти люди поймут значение времени, то время вернет им богатства. Отсталость нашего населения вызвана также и тем, что у большинства жителей время вычеркнуто из календаря. Однако никто не побеспокоился включить это большинство в наш современный календарь; вот почему эти несчастные остались без календаря, как бы вне времени.
- Это еще не самое худшее, - поддержал ее Мондрагон. - Необходимо сознавать, что время - это богатство, и следует его использовать продуктивно.
- Time is money! {Время - деньги! (англ.).} - воскликнул падре Сантос.
- Или вспомним старинное чудесное мавританское изречение, падре, - и учитель Гирнальда с пафосом продекламировал: -...время - не золотая ли это пыль, иль бивни слона, иль перья страуса... - Известно, что еще на вечерах в студенческие годы он срывал немало аплодисментов за исполнение монологов из древних трагедий. Гирнальда вернулся к предмету спора: - Превосходно, сеньорита Табай и сеньор Мондрагон, вот и получится, что будет механизированное время, а люди - меха... ха-ха... нические...
- Ну это уж словоблудие!.. - Священник расхохотался.
- Не прерывайте меня, падре. У нас люди уже механизированы. И что ж, благодаря этому они стали счастливее?
- Наш удел - плачевная юдоль, и в сем мире мы - явление преходящее, - провозгласил священник, - а счастливы будем только на небеси. - И речитативом произнес: - На небо я пойду, на небе благословлю...
- О проблеме счастья мы не спорим, учитель, - подчеркнул Мондрагон и, обратившись к Малене, спросил: - А ты как думаешь?
Малена с укором посмотрела на него: никто из присутствующих не знал, что они перешли на "ты".
- И, кроме того, - заключил Мондрагон, - чаще всего слышишь, что счастье в пассивности, в терпении, в покорности - так говорят, чтобы беднякам легче было смириться с нищетой. Какой-нибудь прохвост, заглянув в нашу провинцию, ораторствует: "Они бедны, но они счастливы!" И вы, учитель, не хотите, чтобы мы лишали их именно такого счастья?
- Мы здесь обсуждаем... - Малена опередила учителя Пьедрафьеля, который, собираясь ответить, поправил галстук и, втянув руки в рукава, пощупал кончиками пальцев манжеты. - Мы здесь, если позволите мне резюмировать, обсуждаем, следует ли поднимать уровень жизни и культуры жителей нашей провинции соответственно нашему времени. Простите, но мне это напоминает дискуссию у постели тяжелобольного, который уже при смерти, - дискуссию по поводу того, следует ли оставить его агонизировать, ибо, на наш взгляд, в агонии он счастлив, или нужно дать больному лекарство, чтобы он вылечился, чтобы он жил. Целесообразно ли механизировать время или нецелесообразно?
- Это, разумеется, не ставится под сомнение, - согласился Пьедрафьель. - Бремя мертвого времени, которое мы вынуждены тащить на себе, сводит на нет все наши стремления к прогрессу, однако, не жонглируя термином "счастье", мы спрашиваем себя: во имя чего все это делается? Во имя добра или зла для людей?
- Во имя добра. А по-твоему, нет?.. - обратилась Малена к Мондрагону и тут же спохватилась, что нечаянно сама обратилась к нему на "ты". Такая фамильярность вряд ли понравится учителю Гирнальде.
- Во имя добра? - переспросил учитель и, резко повернувшись к ней, бросил: - А разве кто-нибудь знает, что такое добро?
- Я... - возразил падре Сантос, - я знаю, что такое добро и что такое зло... Моя теология... моя теология...
- Этого никто у вас не оспаривает! - перебил его Пьедрафьель и, поправив галстук, втянул руки в рукава пиджака, опять пытаясь кончиками пальцев прихватить накрахмаленные манжеты сорочки. - Никто не оспаривает вашу теологию. Но если бы здесь спорили: падре - без сутаны, сеньор - без своей формы, а мы с сеньоритой Табай - без учительской тоги...
- Нагие? - воскликнул падре Сантос и торопливо перекрестился.
Малена и Мондрагон засмеялись.
- Святой отец...
- Падре Сантос, ради бога! Падре Сан...тос!
- Не обращайте внимания, - вмешалась Малена, - он вас поддразнивает, а кроме того, он уроженец Никарагуа, говорит с акцентом, и вы его просто неверно поняли.
- Позвольте сказать. Я имел в виду, что нам следует дискутировать без тех ограничений, которые накладывают на нас сутана, форма или тога... чтобы мы обсуждали все с позиций естественного отбора.
- Осторожнее с Дарвином! - снова воскликнул священник.
- Ну, пламя начинает разгораться!.. - подал реплику Мондрагон. - Пусть падресито прежде ублаготворит наши малые пороки. У меня кончились сигареты.
- С большим удовольствием, Мондрагон, с большим удовольствием, - падре повернулся к нему и протянул мексиканский кожаный портсигар, на одной стороне которого было вытиснено изображение покровительницы Мексики - Гуадалупской богоматери, на другой - мексиканский герб. - Ублаготворяю ваши малые пороки. Ради господа нашего пусть человеколюбивый предает себя в руки тех, кто клевещет, чернит и бесчестит его... - Священник искоса взглянул на учителя Гирнальду. - А для вас у меня припасена бутылочка сладкого винца, - не знаю, ублаготворит ли, - и ягоды хокоте и плоды мараньона - в жареном виде, соленом и... иностранном... Получены они в коробках, на которых написано "made in...", а где именно - это вы знаете...
Малена прервала его:
- Не знаю, что предложить сеньорам. Кофе - он уже готов - или вина?.. - Она обратилась к Сантосу: - Как вы, падре?
- Вина! Вина! - потребовал учитель Гирнальда; он встал, держа на весу цепочку с ключами, на которой висели также штопор и консервный нож.
- В таком случае пойду за рюмками! - Малена поднялась.
- А у меня кое-что есть в джипе... - вспомнил Мондрагон и направился к выходу.
- Падре, - учитель Гирнальда поспешил воспользоваться уходом остальных, - похоже, что дела-то из рук вон плохи.
- Так говорят, говорят, говорят, учитель, но никто ничего толком не знает.
- Толкуют о каком-то заговоре... У вас, очевидно, есть какие-то сведения...
- Вот так здорово! - послышался с порога голос Мондрагона. - Что за чудеса: похоже, наш учитель исповедуется...
- Я говорил с падре относительно всяких слухов, - отпарировал Пьедрафьель, - говорят, раскрыт заговор, которым, как оказалось, охвачена вся республика. Поскольку вы живете вдали от города, то, очевидно, не в курсе дела, однако падресито должен кое-что знать... Но он не говорит, не хочет...
Мондрагон положил на стол завязанную в узел салфетку. Священник бросил на нее взгляд шаловливого ребенка, потер руки и даже облизнулся.
- Жаркое... как аппетитно!
На банановых листьях - зеленых, глянцевитых - лежали свиные шкварки, вызвавшие восхищение священника.
Вошла Малена, передала Мондрагону поднос с рюмками и села за стол.
- А вы? - спросила Малена учителя.
- Я обожаю шкварки, я ведь тоже принадлежу к числу тех... - он кивнул на падре, - кто при виде свиньи непременно подумает о шкварках и пустит слюнки, но вот беда - у меня больная печень.
Подогнув рукава и жадно вдыхая запах жареного сала, священник храбро сражался со шкварками.
- Какая прелесть, Хуан Пабло! Где это вы раздобыли?
- Подстрелил около лагеря, - ответил Мондрагон, ласково взглянув на Малену. - А я, признаться, не думал, что они тебе понравятся, Мален...
- А я, признаться, и не знал, - подхватил Пьедрафьель, - что вы такие старые друзья. Что за жизнь - встретиться здесь, в этой глуши! Как очевидец, могу засвидетельствовать, что сеньорита Табай очень переменилась.
- Переменилась? - не выдержала Малена, задетая его словами. - Вам показалось...
- Еще как переменилась! Стала более уверенной в себе, более любезной, более общительной...
- И еще спорщицей! - улыбаясь, ввернул словечко Мондрагон.
- Она собирается создать даже вечернюю школу для взрослых, - напомнил учитель Гирнальда.
- Дружба стареет, как хорошее вино, с годами она становится крепче и крепче, - изрек падре Сантос, тщетно пытаясь вытащить из кармана сутаны платок, чтобы обтереть замасленные руки и рот.
- Ах, простите, я забыла салфетки!.. - извинилась Малена.
- Я знаю, где они. - Мондрагон, опередив ее, пошел за салфетками.
- Сеньорита Табай, я не хотел говорить это в его присутствии, - разоткровенничался учитель, - однако, с тех пор как сюда прибыл друг вашего детства, вы расцвели, у вас праздничное лицо...
- Что ж, это естественно, - произнес падре, - они знали друг друга много лет и, снова встретившись, почувствовали себя счастливыми... На лице написано - не скроешь...
- Вот ваш портсигар, падре, - сказал Мондрагон с порога, - если я не верну сейчас, чего доброго забуду...
- О, этого мне не хотелось бы! Я храню портсигар как память о моем посещении девы Тепейяка. Кстати, вам, поклоннику индейского искусства, может, небезынтересно узнать, что этот портсигар - образец творчества ремесленников Мексики.
- И у нас такие ремесла есть, - возразил учитель Гирнальда.
- Да, но они обречены на исчезновение, - заметила Малена, - никто их не поддерживает, они попадают под чужеземное влияние и потому обречены на гибель. Чего же еще ждать?
- Вам следовало бы быть министром...
- Я им и буду...
Внезапно ее мозг молнией прорезало воспоминание...
Нервным движением она подняла руку и запустила пальцы в темные волосы. Серропом... таратайка... Кайэтано Дуэнде... его таинственные слова... "Видишь, вон те скважины-звезды в небе, твои пальцы - ключи к ним".
За разговором время пролетело незаметно, и, когда гости направились к джипу, луна стояла уже высоко в небе.
- Королева! Королева-звезда! - громко проскандировал учитель Гирнальда в тишине улицы и тут же сменил монархическую речь на республиканскую: - Первая дама неба!..
Объявив луну не более не менее как супругой неведомого президента, учитель поспешно ринулся в атаку против клерикалов:
- Отец святой, а все-таки и у вас бездна пороков!..
Священник, обмотав серый шерстяной шарф вокруг шеи и закрыв уши, уже ничего не слышал, но, заметив, что Малена и Мондрагон разразились хохотом, тоже рассмеялся.
Они с трудом втиснулись в джип. Падре завезли на его Голгофу, Пьедрафьеля оставили возле мужской школы.
Мондрагон направился в лагерь; по дороге он часто останавливался, проверял, не следит ли кто-нибудь за ним. Но его сопровождала только луна, то и дело выглядывавшая из-за облаков.
Удостоверившись, что джип отъехал, учитель решил пройтись по кварталу, где находилась женская школа. Тяжелое, долгополое пальто темно-кофейного цвета, тяжелая голова с пышной шевелюрой, на которой покоилась тяжелейшая широкополая касторовая шляпа, усищи, казавшиеся тяжелыми оттого, что напоминали цветом бетон, тяжелые ресницы, все у него было тяжелым, грузным - даже массивные часы, тикавшие на массивном животе, - однако он становился на удивление легкомысленным, как только дело касалось юбок.
Мондрагон остановил свой джип с математической точностью именно в том месте, где несколько дней назад судьба в образе какого-то животного задержала джип дорожника. Внимательно оглядевшись - лучше еще раз проверить, не следит ли кто, - он исчез в кустарнике. Вход в подземелье он отыскал сразу. Освещенный луной, вход был похож на паперть готической церкви, прикрытой листвой. Вампиры и мелкие летучие мыши, расправив крылья и повиснув вниз головой, спали, не то нежились в лунном свете. Луч электрического фонарика - странное, незнакомое сияние - заставил их забеспокоиться; некоторые встрепенулись, но не тронулись с места, другие вслепую ринулись в залитое луной пространство. Мондрагон сделал несколько шагов и, прижимаясь к стенке, спустился в пещеру. Это была зала потерянного эха, от нее ответвлялись какие-то переходы, галереи.
Довольный возвратился он в лагерь. Там спало все, даже осиротелые машины. При лунном освещении каток выпячивал свой тяжелый цилиндрический вал, словно застывший каскад водопада; каток будто ждал, когда камнедробилка начнет разбивать на кусочки луну, которая убегала и убегала по канавкам и вместе с водой сливалась в водоемы, а в водоемах струйки ткали огромную паутину концентрических кругов - сталкивались они друг с другом и расходились, сливались друг с другом и опять разбегались и, наконец, уплывали неведомыми путями. Каков-то будет его путь?.. И каков путь Малены?..
- Ты неосторожен... - выговаривала Малена Мондрагону несколько дней спустя; ее лицо выражало крайнее недовольство. - Уже поздно... и джип могут заметить у ворот школы...
- Я пришел пешком. Не мог выдержать целую неделю, не повидав тебя! Я жду не дождусь воскресенья - нет сил! Вот оставил джип и пришел в штатском.
- Но ведь сегодня понедельник, чудак ты этакий. Всего один день...
- Целая вечность!.. Теперь я понимаю, что называется веками, промелькнувшими, как одна минута, и что такое минуты, которые тянутся, как столетия... Ты колдунья, Мален!..
- Хуан Пабло!
- Твои руки и сладость твоего молчания - больше мне ничего не надо!
- Мне больно... - Она пыталась высвободить руки, но Мондрагон привлек ее в свои объятия.
- Нельзя... - еле вымолвила она.
- Вся любовь - это вечное "нельзя"...
- А наша - тем более.
- Почему твой голос звучит так странно! Будто говорит кто-то другой... Мален!.. Мален!..
Мондрагон поцеловал ее - страстным, долгим поцелуем.
- Задушишь!
Их голоса прерывались; руки перелетали, переплетались, ласкали, трепетали, как языки пламени под ветром.
Как ненасытны руки любящих!
- Хуан Пабло, это невозможно...
- Любовь - это искусство невозможного, а поскольку ты забыла себя, целиком отдавшись чувству...
- Я не забываю себя, - прошептала Малена; она приложила указательный палец к губам, требуя, чтобы он замолчал, но уже не уклонялась от поцелуев. - Что со мной? Я околдована...
- Без любви нет волшебства...
- Любовь... - произнесла она со слезами на глазах, - не знаю... - и после краткой паузы, покачав головой, добавила: - Подлинная любовь - это мечта... для меня недосягаемая...
- И это говоришь ты, Мален! Настоящая любовь вдохновляет нас на борьбу, призывает мечту сделать явью.
Мален с трудом прервала жгучий поцелуй.
- У меня нет никакой мечты! - сказала она смущенно и даже грустно, будто на исповеди, и, помолчав, прошептала: - Мне остались лишь крохи любви!..
- Мален!
- Я не утешаю себя!.. И никогда не найду утешения!..
Молча поднялась и, вздохнув, ушла в библиотеку. Там за толстыми томами в красных переплетах, на корешках которых можно было прочесть "Зоотехника и ветеринария", у нее хранилась шкатулка. Она вынула какую-то тетрадь. Передала ее Хуану Пабло.
Не проронив ни слова, она вернулась в библиотеку и прислонилась спиной к книгам. Как она была сейчас хороша - стройная, точеные плечи, высокая и упругая грудь, узкие бедра, красивые руки, изящная головка. Как хороша - и как печальна!
Мондрагон сначала бегло перелистал тетрадь, задержавшись лишь на нескольких записях, - это был ее дневник. Затем начал читать с большим интересом:

"Суббота, 3 декабря 192... Получила письмо от Луиса Фернандо. Ему остался только государственный экзамен - и он медик. Я счастлива! Это триумф моей любви, теперь день нашего бракосочетания уже недалек.
Пятница, 15 февраля 192... Пошла к китайцу подобрать ткань. Но так ничего и не выбрала. Закрылась у себя и плакала. Луис Фернандо прислал прощальное письмо, в котором лаконично сообщает, что невеста студента не может быть супругой врача; он собирается открыть собственную клинику и поэтому должен жениться на богатой.
Понедельник, 4 июля 192... Офицер из местного гарнизона пытался сделать меня своей любовницей. Он напился пьяным и все мне выпалил, буквально все. В ответ я сказала ему то, что о нем думаю. Это произошло на балу по случаю годовщины независимости Соединенных Штатов. Он выхватил револьвер и пригрозил, что если я сделаю хоть один шаг, он выстрелит мне в спину. Я закричала: "Лучше быть убитой!" Ему пришлось убрать револьвер в кобуру.
Вторник, 17 августа 192... Мне думается, мой час уже наступил. Я была счастлива с X. Э. на его асьенде. Он - скотовод. X. Э. хотел надеть мне на палец кольцо в знак помолвки, но я попросила подождать: пусть кольцо будет обручальным... в церкви, в день нашей свадьбы. Торопливость в таком случае - плохая примета. И правильно сделала. В тот же вечер в ответ на просьбу выплатить поденные он избил одного из батраков. Человека, зверски избитого тем, кто собирался стать моим мужем, доставили со связанными руками в военную комендатуру; его обвинили в конокрадстве. X. Э. вернулся и сказал: "Этого бунтаря расстреляют. В прошлый раз я передал в комендатуру двоих смутьянов - они требовали повышения заработка; так их не расстреляли, а закопали живыми в землю. Сеньор Президент, когда его спросили, что делать с бунтовщиками, которые требуют повышения заработка, ответил: "Хоронить их живыми или мертвыми". Больше X. Э. я не видела... Как только вспомню о нем, мне сразу становится не по себе.
Ноябрь, 9, 193... Приехала в столицу на каникулы и познакомилась с Л. К. Это произошло на балу в военном казино. Я танцевала, пила шампанское, вышла с ним на террасу полюбоваться звездным небом, даже позволила ему поцеловать мои волосы, позволила обратиться ко мне на "ты" - но все очарование этого вечера мгновенно улетучилось: все закончилось тем, что он оказался значительно моложе меня, и..."

Прежде чем Мондрагон успел вымолвить слово, Малена, все еще стоявшая в библиотеке, заявила:
- А сейчас я хочу, чтобы ты ушел. На будущей неделе я приеду к тебе в лагерь, и мы поговорим. Сейчас мне надо остаться одной...
И, пока он удалялся, она долго стояла, застыв неподвижно, как изваяние на носу древнего корабля - высоко подняв голову и опустив руки; стояла и плакала, не вытирая слез, а слезинки скатывались по ее напудренному лицу и засыхали лепестками.

X

Когда молоденькой "учителкой", только что прибывшей в Серропом, ты заглянула в зеркало пансиона Чанты Беги - это было четыре тысячи пятнадцать суток назад; ну, одним днем больше, одним меньше - не важно, за одиннадцать лет можно и ошибиться, - то увидела отражение призрака. Тот же самый призрак смотрит на тебя сейчас: желтая кожа, ввалившиеся глаза, жесткие волосы, чуть заметные следы слез.
Но тогда всему причиной было другое. И ты была моложе, крепче; тебя в ту пору еще не так побила жизнь. В то время у тебя не было желания гильотинировать самое себя, уничтожить это отражение, когда ты стояла, прижавшись щекой к холодному, как и ты сама, зеркалу, чтобы не видеть своих заплаканных глаз...
Одиннадцать лет назад ты умела сдерживать слезы, - достаточно было поднять глаза, - но с тех пор столько соленой водички утекло под мечтой, затаившейся в ресницах твоих, что тебе уже все равно, и сейчас ты даже не уверена в том, слезы это или просто лед зеркала растаял на твоем платке...
Решись! Пойди к нему, положим, якобы для того, чтобы поговорить о благотворительном базаре, и, как бы невзначай, спроси: "Падре Сантос, не знаете ли вы что-нибудь о Мондрагоне? Мы условились на этой неделе встретиться и вместе отправиться на Серро-Вертикаль, но с тех пор я его не видела..."
Бессовестный!..
Отругай его. Выскажи ему все, что думаешь о нем!
Самовлюбленный тип!.. Эгоист!.. Комедиант!.. Тщеславный глупец!.. Вести себя так по-мальчишески!.. Ханжа!.. Тоже мне, пуританин нашелся!..
Право, лишь ничтожество могло бы считать себя раненым, задетым, оскорбленным твоим дневником!
Честолюбец! И он еще осмелился ухаживать за директрисой женской школы в Серропоме...
Не плачь!.. Не плачь!.. Он появился здесь, чтобы нарушить твой покой... Ты должна была это предвидеть... Должна была предвидеть!
Впрочем, он не виноват. Это ты виновата. Зачем ты дала ему читать свой дневник?.. Что толкнуло тебя передать в его руки эту скудную любовную бухгалтерию? Подтвердить так глупо и мещански свои же слова, что в твои двери еще не стучалась великая любовь, о которой ты мечтала, о которой мечтают все, кто к середине жизни пришел ни с чем? Открыть перед ним вселенную твоего одиночества, чтобы он вошел в твой мир и сжалился над твоим сердцем?.. Вручить ему дневник как свидетельство доверия? Неужели мужчина, который, по твоему мнению, обладает передовыми взглядами, вместо того чтобы воспринять это как акт вручения твоей души, испугался?
Нет, ты сама еще не знаешь, почему так поступила, почему не поразмыслила над тем, о чем так много думала раньше. Да, малопривлекательным может показаться мир женщины, которая - по мере того, как уходят годы, - оказывается в одиночестве, замкнута в своем внутреннем мирке, населенном мечтами и привязанностями. Ты, отчаявшись, хотела бы присвоить их себе, украсть... Увы! Это уже недостижимо, они задерживаются лишь на какие-то краткие мгновения, часы, дни... Может, если бы ты была учительницей по призванию, все повернулось бы по-другому, но ведь ты избрала эту профессию в силу обстоятельств и, отрешившись от мира, уединилась в горах, словно под монастырскими сводами, уединилась потому, что навсегда сломлена разочарованием в первой любви... А где он - тот, другой? Он по-прежнему живет в столице... женился на богатой женщине намного старше его, которая купила ему клинику... овдовел, снова женился... облысел... Обзавелся кучей детей... Больше ты его не видела... Ты - учительница по необходимости... В первые годы отношения с учениками придали было тебе черты материнства, но потом ты очерствела, стала похожа на мачеху, поняв, что дети - не твои, что они, улыбаясь, пробегают мимо, оставляя тебя одинокой, что никакой роли в твоей жизни они не играют, кроме тех часов, пока ты находишься вместе с ними в школе... Маленькие неприятели... крошечные неприятели, поклевав из твоих ладоней первые крошки знаний, они улетают навстречу жизни, покидая тебя, оставляя тебя еще более одинокой, с рукой, протянутой, как у нищей, в бесконечность... Такой тебя и встретил Хуан Пабло... с протянутой рукой, в ожидании большой любви... Встретил - и не вернулся...
Ты ждала весь вторник, всю среду, весь четверг, всю пятницу, всю субботу - до этого позднего часа... Он не вернулся...
Больше всего ты этого боялась - невозвращения. В какое-то мгновение ожидания может начаться вечность.
Под его поцелуями твои глаза горели огнем. Теперь они - плачущая мгла. Не закрывай их! Взгляни сквозь туман слез на эти комнаты, где еще недавно раздавались звуки его шагов! Не закрывай глаза - пусть он, который должен был остаться рядом с тобой живым, не витает незримой тенью! Не превращай его плоть в воспоминание! Не превращай в воспоминание его облик! Гони его прочь из своего сердца, если он не вернется, гони его прочь из памяти!
Но как просить камень, чтобы он стряхнул с себя звездную пыль, заставляющую его расти, как просить тебя отказаться от веления сердца!..
Отказаться - нет!.. Изгнать его прочь - тем более!.. Ждать его... ждать с терпением камня!..
Весь вторник... всю среду... весь четверг... всю пятницу... всю субботу - и в этот поздний час ты раздумываешь: придет ли он завтра, на традиционную воскресную встречу?
Вероятнее всего, придет: он может появиться, ничем не рискуя, он же холостяк. Он придет несколько позднее остальных, рассчитывая, что гости - и падре Сантос, и учитель Гирнальда - начнут дискуссию, и уйдет вместе с ними, не подавая виду, будто понял все, что с тобой происходит.
Нет, нет, если так, пусть лучше не приходит, пусть останется в своем лагере, пусть провалится сквозь землю!
Как страшно оставаться одной, наедине со своими мыслями - и в постоянном напряжении, чтобы ни словом, ни жестом, ни даже молчанием не выдать своих чувств!
"Ну как, Мален?" - дружески поприветствует он тебя, явившись в воскресенье; и ты постараешься ответить ему в тон: "Очень хорошо... работаю... до-, воль..."
Сдержи рыдание, не давай воли чувствам, молчи.
Ни к чему вообще это говорить. Достаточно ответить: "Очень хорошо..." - и тогда отношения сразу войдут в новое русло, станут просто дружескими - естественными и спокойными.
Однако нужно ли держать его на расстоянии?
Ах, если бы ты смогла сыграть роль легкомысленной женщины, которая - чтобы убить время - приняла любовь нереальную и лживую.
Хорошо, если бы он появился не в своей белой форме дорожника, а в штатском костюме, том, темном, шерстяном с начесом, и с пурпурным галстуком, под цвет флажка, развевавщегося на 177-й миле, - там, где одиннадцать лет назад остановился поезд. Помнишь, он еще сказал тогда: "Будто реку остановили, чтобы вышла из нее сирена", - а выходила ты...
Придет он завтра в форме или в штатском? А ты - какое у тебя самое нарядное платье? Только не то серое, из плотной шерсти, ты в нем похожа на директрису сиротского дома.
Ну-ка, поройся в своем гардеробе, разыщи украшения! Посмотри-ка, хрупкое горлышко у флакона с духами накалилось на огне, а пробку все же не отдает. Стоп! Нельзя появляться такой разодетой, надушенной, будто на праздник, ведь эти воскресные встречи - нечто почти семейное! Следует хорошенько продумать завтрашнюю беседу... Нет, важнее всего сейчас - чтобы он явился. И, быть может, по твоему лицу, несмотря на все слова, которые ты скажешь, он поймет, чего стоили тебе эти дни и ночи. Если бы не работа в школе, заполняющая время, можно было бы сойти с ума. "С тех пор как Мондрагон приехал в Серропом, сеньорита Табай очень переменилась", - заметил в прошлое воскресенье учитель Гирнальда. Праздничное лицо... Что ж, и четырех с половиной суток достаточно, чтобы праздник сменился трауром и лицо потемнело от слез...
Наклонив голову, ты идешь по пустым классам. Какое оживление царило здесь совсем недавно! Но прежде классы и после уроков не казались тебе пустыми. Их наполняли твои надежды, твоя радость.
Оставь иллюзии, ты ведь сама устроила себе западню. Так часто случается в любви. Сама попадаешь в собственные силки, а потом жалуешься и плачешь. Откуда ты взяла, что для него все это не было просто развлечением?..
Помаши платочком на другой станции - на безыменной станции с флажком, и скажи "прощай" милому образу!
Вечер изумительного сияния. Даже этот вечер зовет к жизни. Свет разливается, разгорается ярче и ярче, прежде чем погаснет в вечерней заре.
Звуки пианино и хор голосов. Осуши слезы. Приведи в порядок волосы. И вернись в этот мир, принадлежащий тебе, - мир света, классов, учениц...
- Добрый вечер, сеньорита директриса!.. Добрый вечер... Добрый вечер, сеньорита директриса!.. - Девочки идут тебе навстречу, протягивают руки, и учительница Ана Мария Кантала, которая по субботним вечерам занимается со школьным хором, отходит от пианино, здоровается с тобой.
- Вы больны, сеньорита директриса... - говорит Ана Мария Кантала, не то спрашивая, не то утверждая.
- Мигрень... - лжешь ты и подносишь руку к голове, вместо того чтобы поднести ее к сердцу.
- Выздоравливайте, сеньорита директриса... - слышатся голоса учениц. - Выздоравливайте, сеньорита... выздоравливайте... выздор...
Отправляйся немедленно к себе!.. Они не должны видеть тебя такой: рассеянной, измученной, больной...
Невероятно. И это ты... ты, словно вор, шаришь по углам, ищешь что-то, пока тебя никто не видит.
- Сеньо... сеньо... сеньо... сеньо... - Проснулся попугай и завел свою нескончаемую песню. - Сеньо... сеньо... сеньо... сеньо...
Наконец ты нашла, что искала. Пустой глиняный кувшин. Постучала по нему пальцем, прислушиваясь, не надтреснут ли. Ты тайком, будто краденую вещь, уносишь его. Будто это не школа, а чей-то чужой дом. Ты прячешь кувшин в своей комнате - словно хоронишься в собственной тени. Начинается самая долгая в мире ночь. Старая ночь. Древняя. Безграничная...
Немыслимо! До чего ты дошла! Директриса женской школы, прижав губы к горлышку пустого глиняного кувшина, во весь голос зовет мужчину?
Волосы растрепаны, ты дрожишь, ты почти невменяема, ты вышла из обычного круга понятий, и лишь один шаг отделяет тебя от сверхъестественного, от чуда...
- Хуан Пабло!.. Хуан Пабло!.. - кричишь ты в отчаянии, и звук, пока еще только звук, но не эхо, отражается в глубине глиняного кувшина, опаленного огнем.
- Хуан Пабло!.. Хуан Пабло!..
Однако этого мало. Жалобный призыв остается без ответа. Ты выходишь из дома и взываешь к бездонной ночи. И тут свежий ветер успокаивает тебя. Ты начинаешь размышлять - и звезды словно освещают путь твоих мыслей. Мысли, мысли, мысли... Может быть, он заболел? Кто знает, не произошло ли с ним что-нибудь? Несчастный случай?.. Все может быть... Но тогда он прислал бы нарочного... У него ведь столько помощников, пеонов - мог бы уведомить тебя. Письмо, листок бумаги - это так просто. А если его срочно вызвали в столицу? Тогда - телеграмма, простая телеграмма. Ах, что за жизнь! Увидеть бы только подпись "Мондрагон". Хотя бы под двумя словами - и ты была бы счастлива, стала бы счастливее всех на свете. А каких-то одиннадцать лет назад это имя ты прочла в конце телеграммы-молнии: "Нечаянно вы оставили мне кое-что. Спасибо, Мондрагон" - прочла и осталась равнодушной!
- Хуан Пабло!.. Хуан Пабло!.. - Твой голос отдается в пустоте кувшина. Ты уверена: он близко, он тебя слышит, он облегчит твою тревогу, твое отчаяние - и ты выкликаешь его имя, жадно прильнув к горлышку глиняного кувшина, у которого тонкие звериные уши, зад идола, округлость луны.
Это первобытный, примитивный телефон - голос и эхо; он служит сердцем звуку, бьющемуся в пустоте. Телефон, который во что бы то ни стало донесет твои призывы. Конечно, он услышит тебя и завтра явится на традиционную воскресную встречу. А может быть, он рассердился на тебя за эти маленькие и невинные увлечения, о которых он прочел в твоем дневнике, может, он считает, что ты должна была ждать его? Его... Его... хотя он лишь мелькнул перед тобой в поезде... Как самолюбивы эти мужчины!..
Впрочем, и женщины тоже...
А ты разве не считала, не была уверена, что Мондрагон вернется на следующий же день, попросит тебя объяснить все и под этим предлогом будет настаивать, чтобы ты выполнила свое обещание - поехала с ним в лагерь?..
Признайся, ты на это рассчитывала. И именно поэтому тебе еще больней, что он не пришел. Пусть придет хотя бы для того, чтобы взять тебя в плен, одну в его палатке, готовую на все - в его объятиях...
- Хуан Пабло!.. Хуан Пабло!..
Нет, не произноси только его имя - скажи, чтобы он пришел завтра, проси не пропускать завтрашнюю встречу... Напомни ему, что завтра - воскресенье... ведь он должен почувствовать, что ты зовешь его... И пока его имя отражается эхом в глиняном кувшине, он думает о тебе.
- Кувшин!.. Кувшин!.. Повтори заговорные слова... Именем земли, из которой ты сделан, именем огня, который тебя обжигал, именем воды, которую в тебя вливают, и моим дыханием, которое сейчас наполнило тебя именем любимого, я заклинаю: пусть он вернется, не оставляй его в покое, пока не возвратится, пусть он услышит и повинуется зову земли, огня, воды и воздуха...
- Хуан Пабло!.. Хуан Пабло!..
И следом за твоим голосом ночной бриз призывает его своим дуновением, устами луны, горлышком пустого кувшина.
Ты просыпаешься, не понимая, то ли ты спала, то ли плыла - вне времени - по остановившейся реке, и чувства твои были где-то вне времени и пространства... это служанка принесла завтрак или уже наступил час идти к утренней мессе... Ты потягиваешься, встряхиваешься и снова возвращаешься к жестокой действительности.
- Должно быть, уже поздно, - говоришь ты себе и спрыгиваешь с постели, босиком бежишь в душевую, сбрасываешь ночную сорочку, натягиваешь резиновую шапочку и становишься под душ голубоватой, кристально-прозрачной холодной горной воды.
- А что делать с этим старым кувшином, что лежит в вашей комнате, что с ним делать, сеньорита?..
Из-за шума воды голос служанки кажется далеким, еле слышным... Смешно?.. Конечно, смешно было звать его с помощью кувшина, но что оставалось делать?..
- Что делать с ним, сеньорита? - настаивает служанка.
Ты не отвечаешь, ты объяснишь, как только выйдешь из душевой: кувшин принесла для пиньяты.
И пока ты моешься, другая служанка спрашивает, надо ли вытаскивать стулья из директорской на веранду, как всегда, по воскресеньям.
Ты ответишь ей, что надо, и заодно спросишь, который час.
- Половина третьего, сеньорита...
И услышав, что ты поспешно выходишь из душевой, сорвав полотенце с вешалки и громко хлопнув дверцей шкафа, она будет расспрашивать тебя, не приготовить ли на завтрак что-нибудь особенное, хорошо ли ты провела ночь, не больна ли, чувствуешь ли себя лучше, и непременно, между прочим, добавит, что не стала тебя будить к утренней мессе, потому что ты крепко спала, - ведь в последние дни ты выглядела такой усталой.
На завтрак, как обычно, кофе, поджаренный хлебец и масло; самое главное - надо успеть приготовить угощение для гостей - сандвичи, печенье...
Надо успеть причесаться, одеться и пройти в маленькую столовую рядом со спальней.
Букет?! Ты даже не спрашиваешь, кто его послал... Букет камелий... Алых камелий?..
Ты не спрашиваешь, кто его послал?..
Одиннадцать лет назад ты забыла их в поезде, и вот сейчас они здесь, в твоей столовой!..
Подойди к ним, это не сон... Взгляни на них... Что ты делаешь?.. Ты же оборвешь лепестки... вздрагивают твои руки, трепещут твои губы, целующие цветы... увлажнены счастьем твои глаза... Ах! Ты хочешь приколоть цветы к груди, хочешь появиться так на встрече с друзьями - "словно сердце пламенеет", но, может быть, этого не следует делать: здесь так цветов не носят - чего доброго, попадешь на острый язычок учителя Гирнальды.
Голос падре Сантоса возвращает тебя из мира внутренних голосов, в который ты погружена, а в душе возникает чувство благодарности - нет, не напрасно выкликала ты его имя в кувшин. Ты опускаешься в кресло и вспоминаешь, что еще вчера, отчаявшаяся, измученная, временами, казалось, терявшая разум, то падала без сил в это кресло, то вставала; а сегодня затихла в нем, покорилась, стала неподвижной песчинкой... и не знаешь, как справиться с огромным счастьем, которое исчезло было с этими цветами и вот теперь снова возвращено жизнью.
Не трудно понять, зачем пришел падре Сантос. Он опередил всех, чтобы, оставшись с тобой один на один, попрекнуть тебя за то, что ты не была на мессе.
- Добрый день, Малена... - Он поспешно подошел, расстроенный, взволнованный, беспрестанно озираясь по сторонам. Не дождавшись, пока Малена ответит на приветствие, он, еле переводя дыхание, продолжал: - Я пришел пораньше, искал тебя. С нашим дорожником случилась беда... Мы можем разговаривать здесь?.. Или лучше в другом месте...
- Пойдемте в директорскую... - почти беззвучно произнесла Малена пересохшими губами, в один миг представив себе все возможные несчастья: обвал на дороге, джип на дне пропасти, взрыв динамита.
Мертв?.. Ранен?.. Что с ним?..
- Идем, дитя мое, идем... - торопил ее священник.
Войдя в директорскую, он попросил закрыть дверь на ключ.
Малена в нерешительности остановилась.
- Запри, пожалуйста, дверь... - настаивал священник. Услышав, как в замочной скважине щелкнул стальной язычок, он рывком расстегнул верхние пуговицы сутаны и вытащил газету.
- Смотри... - Он развернул газету перед глазами Малены, руки его тряслись.
Малена, охваченная тревогой и нетерпением, - хотя мысль о несчастном случае уже укрепилась в ее сознании - выхватила газету. Где это произошло?.. Погиб?.. Ранен?.. Когда это случилось?.. Вчера?.. Сегодня?..
"В ПОСЛЕДНИЙ ЧАС!" - прыгали в ее глазах огромные буквы заголовка на первой странице... - "РАСКРЫТ ЗАГОВОР ПРОТИВ ГОСПОДИНА ПРЕЗИДЕНТА... ТЕРРОРИСТСКОЕ ПОКУШЕНИЕ!! ЗАМЕШАНЫ..." - и далее имена, фотографии. "Часть заговорщиков арестована, - сообщала газета, - но некоторым удалось скрыться, ведутся розыски, вскоре террористы будут в руках полиции".
Взгляд ее остановился на фотографии Хуана Пабло Мондрагона - снимок этот был не только самый большой, но еще и заключен в рамку. Подпись гласила, что власти обещают награду в 5000 долларов тому, кто доставит его живым или мертвым.
Ошеломленная Малена оперлась о письменный стол, выронила газету - силы покинули ее, и она рухнула бы на пол, если бы священник не подставил ей стул; своей шляпой с поднятыми полями он стал махать перед ее лицом, налил из графина воды.
- Понимаю, дочь моя, все понимаю и сочувствую. До сих пор сам не могу прийти в себя - меня дрожь охватила, когда прочел сообщение. А ведь мы были друзьями Мондрагона, теперь и нас попытаются замешать в это дело... обрати внимание, должно быть, он один из организаторов заговора - за его голову обещают пять тысяч долларов... живым или мертвым... Но не убивайся, пойдем и помолимся, чтобы его не схватили, хотя ты, вероятно, стала уже почти еретичкой - я что-то не видал тебя сегодня на мессе... Ты не была?..
- Я вначале подумала, что вы пришли из-за этого... сделать выговор... я не была на мессе...
- Нет, нет, меня поторопило другое - ничего не говори учителю Гирнальде; пусть он узнает обо всем не из наших уст. Газета пришла вчера вечером, а утром он прислал спросить, нет ли газет, но я ответил, что еще не получал. Я не солгал, ибо действительно не я получил газету, а служанка.
Малена подняла газету и начала читать вслух:
- "Хуан Пабло Мондрагон, лицо с чрезвычайно опасным прошлым, до момента раскрытия заговора выполнял обязанности начальника зоны дорожных работ в Энтресерросе. Обвиняется в том, что он поставлял для изготовления бомб взрывчатку, которая хранилась на дорожных складах. Кроме того, ему было поручено вести грузовик, который должен был преградить путь автомобилю президента, заставив его снизить скорость. Этот момент собирались использовать для террористического акта против главы государства. Бомбы и адские машины обнаружены у других замешанных..."
- Ну и словечко!.. Замешанных... на чем замешанных? На крови!
- "Мондрагон, - продолжала Малена, - по его утверждению, уроженец Панамы. Там он зарегистрирован как уголовный преступник, контрабандист, занимавшийся перевозкой оружия, спекулянт наркотиками и торговец "живым товаром". Пока задержать его не удалось, хотя для этой цели еще в понедельник была выделена специальная полицейская бригада, направившаяся в лагерь дорожников в Энтресерросе. Бросив свою машину и переодевшись в штатское платье, он исчез. В руки полиции попали документы и переписка, позволяющие установить, что свыше десяти лет назад Мондрагон бежал в Панаму после вооруженного нападения на фирму сеньора Ронкоя Домингеса, торговца птицами, с целью грабежа. Не обнаружив денег, он, выдавая себя за покровителя животных, открыл клетки с птицами..."
- Замешанные... - повторял падре Сантос, - не нравится мне это словечко, ой как не нравится!
- Нас не заденет. Серропом - такое заброшенное селение, что никто о нем и не вспомнит. Думаю, его и на картах-то нет...
- Читай дальше...
- Все, - Малена оторвалась от газеты, - больше о Мондрагоне ничего нет.
- Есть...
- Это мы уже знаем, падре. Они обещают пять тысяч долларов тому, кто доставит его живым или мертвым, - и снова взяв в руки газету, пробежала глазами строки. - Еще говорится, что полиция допросила почти весь наличный персонал дорожного лагеря, усилила наблюдение на дорогах, в портах, на границе и на железнодорожных станциях, чтобы он не смог сбежать...
- Кто знает, может, он в Серропоме? Я уже обыскал свою церковь.
- Вы предполагаете?.. - произнесла Малена и, прищурившись, с удивлением посмотрела на падре Сантоса.
- Я ничего не предполагаю... Но что, если кому-то придет в голову, что он нашел убежище здесь, в школе?..
- Глупости...
- Нет, дочь моя, не такие уж это глупости! И мы должны согласовать свои действия, ибо нас, конечно, вызовут на допрос, не сомневайся... от нас потребуют, чтобы мы показали...
- Нам нечего скрывать, - вздохнула Малена; у нее не хватало сил сдвинуться с места.
- В последний раз, когда мы его видели, - это было в прошлое воскресенье... мы говорили... О чем же мы говорили?..
- Обо всем, о погоде...
- Да, да, о погоде! Я еще тогда говорил о Серро-Вертикаль. Помнишь? О том, что погода изменчива, что небо заволокло тучами... - И после короткой паузы он добавил: - Да... дорожник угощал свиными шкварками, а потом развез нас на своем джипе по домам... сначала меня, затем Пьедрафьеля... Это очень важно. Меня он отвез первым, потом учителя Гирнальду. Значит, я не мог знать - говорили ли они что-либо по поводу заговора. Хотя этого я не допускаю; дорожник - весьма скрытный человек. Единственно, что я могу подтвердить: в моем присутствии он ни о чем другом не говорил - только о погоде...
Малена ни одного слова не проронила, что видела его в понедельник - как раз в понедельник! - одетого в штатский костюм и без джипа. Ее поразило хладнокровие этого человека, который ни в тот день, ни накануне ни одним жестом, ни одним звуком не дал понять, какая опасность ему грозит. Только однажды он чуть было не проговорился, когда она - сама не зная почему заметила, что маленькая школа, затерявшаяся в горах, могла бы послужить надежным убежищем для заговорщиков. Однако и тогда он не выдал себя и сделал вид, что беспокоится только о ней, Малене - не причастна ли она к подпольной деятельности.
И в понедельник он продолжал сохранять хладнокровие, хотя, разумеется, уже предполагал, что к концу дня нагрянет полиция, будет его разыскивать, чтобы арестовать. Желая во что бы то ни стало увидеть Малену и боясь скомпрометировать ее, он пришел пешком, переодевшись в штатское. Эта предосторожность и позволила ему скрыться. Кто знает, как ему удалось исчезнуть, но "во всяком случае, - сказала себе Малена, - моя любовь спасла его...".
- Ты права... - проговорил падре Сантос, думая о чем-то своем, а у Малены упало сердце, ей показалось, что священник прочел ее мысли и эту единственную вертевшуюся в голове краткую фразу: "Моя любовь спасла мою любовь". - Ты права, - повторил священник, - если от нас потребуют сведений, скрывать нам нечего... Да, он был наш друг, как и любой другой...
- Как любой другой - нет!.. Он не любой другой - нет!..
Слезы закипали не на глазах, а где-то в глубине сердца, они подступали к горлу, переполняли, пронизывали все ее существо - и в каждой слезинке бушевала буря, в каждой слезинке - сверлящая боль. Но мало-помалу горе, внезапно обрушившееся на нее, теряло свою остроту, таяло перед необъятностью жизни, и боль сменилась тихой, молчаливой скорбью.
- Не может быть... не может быть... - ломая руки, повторяла без конца Малена. - Падре!.. Падре!.. - Она приникла к груди священника.
- Говори, дочь моя, говори... от меня тебе нечего скрывать... я уже давно заметил твои чувства...
- Ради него, падре, ради него!.. Мне все равно, что со мной будет... Но что, что я могу сделать для него?.. ("_Моя любовь спасла мою любовь... Что я могу сейчас сделать для него_?..")
- Главное - успокоиться. Прежде всего надобно, дочь моя, взять себя в руки. Успокойся, давай подумаем, что можно сделать, конечно, дело не так просто, если за голову человека назначена такая цена...
- Где-то я читала, что прежде... преследуемые по политическим мотивам находили убежище в церквах, так как церковь неприкосновенна, священна... ("_Моя любовь спасла мою любовь... он мог бы укрыться в церкви_...")
- Прежде... - У священника дрогнул кадык в ошейнике целлулоидного воротничка. - То было прежде, дочь моя, то было прежде, во времена "варварства", а теперь... теперь уводят и беглеца, и священника, и родных священника, а церковь сносят... Зная это, я и решил сам обыскать церковь, чтобы убедиться, что он не укрылся в церкви и не скомпрометирует меня...
- Какой же вы после этого священник?.. - отшатнулась от него Малена.
- Такой, как все, из крови и плоти, дитя мое...
- В таком случае знайте, что если он будет искать убежища здесь, в шко...
- Не говори... я не должен этого слышать! - Священник в ужасе воздел руки. - Хотя лучше... - он жестом призвал ее к спокойствию, - ...что ты это говоришь мне... - И более сдержанным тоном продолжал: - Не давай себе волю - это может вызвать осложнения! Подумай, ведь он где-то скрывается, бедняга... голова, оцененная в пять тысяч долларов... и многое зависит от тебя, не дай бог, если с тобой что-нибудь случится... Подумай, что будет, если он узнает, что тебя арестовали из-за него?.. Он выйдет из своего тайника и сам предаст себя в руки полиции. Подумай об этом...
Малена с благодарностью взглянула на священника и снова подумала: "_Моя любовь спасла мою любовь... как я могу потерять его из-за своей неосторожности_?.."
- Возможно, - продолжал священник, - что он найдет убежище в одном из посольств...
- Вы правы... - Малена наклонилась, пытаясь справиться с новым приступом рыданий; в холодных руках - мокрый платок, ноги свинцовые, все тело оцепенело.
- Ну, я пойду, скоро четыре, пора идти наставлять паству, - сказал священник. Малена посмотрела на часы ("_Моя любовь спасла мою любовь... пусть проходит время, им его не поймать, не поймать_..."). - Я еще вернусь сюда, но если без меня появится учитель Гирнальда...
- Не хочу, чтобы он приходил!.. - В голосе Малены послышались было резкие нотки, но она тут же сменила тон. - Идите, падресито, скажите ему, что я в постели, что сегодня мы не собираемся, что у меня жар...
- Да, да, пойду. Таков мой удел. А ты не беспокойся, дитя мое. Я передам, что ты больна... хотя, поразмыслив, лучше было бы найти другой предлог, тем более если он знает о заговоре... знает, что наш дорожник числится среди замешанных... Что за словечко, боже мой, что за словечко!.. Замешанных!.. А не лучше ли сказать ему правду?
Малена подняла голову - трудно, очень трудно поднять будто налитую свинцом голову - и с тоской взглянула на падре; бледный как полотно, белокурые: волосы, вздернутый нос, - он так отличался от местных горцев.
- Вот что я предлагаю - это будет правдоподобнее, - продолжал он. - Собери нескольких учениц и, благо погода хорошая, прогуляйтесь-ка к Серро-Вертикаль.
- Кто... я? - Она чуть не отпрянула, прижав руку к груди.
- Да. И Пьедрафьелю скажем правду: пошла погулять.
- Я бы хотела закрыться у себя, никого не видеть... никого... И к Серро-Вертикаль лучше пошла бы одна.
- Нет, дитя мое!.. Сейчас нельзя замыкаться в себе, будет хуже, и хуже всего, если ты пойдешь в горы одна. Вообрази, что вдруг там тебя встретит патруль, один из тех, что посланы на розыски. А запираться у себя - об этом даже и не думай...
- Разве я не могу заболеть?..
- Сейчас - нет... Это может вызвать подозрения... О, господи! - Священник поднял руки (обычно они были прижаты к сутане) и соединил ладони. - Женщины всегда любят все страшно усложнять...
- Видеть людей... говорить с ними... это превыше моих сил...
- Ты должна это сделать ради себя и ради него... В газете - я забыл об этом сказать - сообщается о директрисе одной столичной школы: у нее хранились бомбы, и, когда нагрянула полиция, она сбросила их в колодец... А если ты станешь таиться от людей, представляешь, к чему это может привести?.. Ты ведь понимаешь, что в таких случаях достаточно малейшего подозрения...
- Оставите мне газету?
- Для этого я и принес ее, но только спрячь ненадежнее, чтобы в случае чего уничтожить.
Священник направился к двери, а она едва могла собраться с силами и встать со стула, как будто, начиная с этого момента, каждый ее шаг мог оказаться решающим - или по пути к любимому, если он спасется, или по пути к гибели, если попадет в лапы полиции...
- И поэтому тебе надо строжайше придерживаться определенной линии поведения, - наказывал священник, пока Малена поворачивала ключ в двери. - Ты всегда умела владеть своими чувствами, умела избегать ложных шагов, докажи сейчас, на что ты способна. По ночам, наедине сама с собой, можешь дать волю своим самым сокровенным чувствам. В этих четырех стенах, воздвигнутых тобой во славу просвещения, ночью никто не заглянет тебе в душу - но днем... будь начеку!.. Слышишь? Днем ты должна быть директрисой, твердо держащей в своих руках кормило корабля. Потерпел крушение тот, кого ты любишь больше всего на свете, но ты ведь не покинешь корабль в минуту опасности, не бросишь его на произвол судьбы в морских волнах, а напротив, поплывешь вперед - со своим кораблем, со своей школой, со своей любовью, и прибудешь в тихую гавань...
Он мог бы говорить еще долго, но пора было идти наставлять паству, на сей раз не время было демонстрировать свое красноречие, и единственная слушательница - бедная девушка - не сумела бы оценить его сейчас, да и место не совсем подходящее.
Исчез священник - воцарилась воскресная тишина; печальными выглядели пустые плетеные стулья, вынесенные, как всегда, на веранду, - традиционной встречи нынче не будет. Малена автоматически, точно по воле невидимой пружины, двинулась в свою комнату, спрятала газету в письменный стол, закрыла ящик на ключ, заперла дверь директорской и вышла в столовую.
А вдруг алые камелии - это только мираж, только сон? Вдруг все это ей пригрезилось?..
Сердце готово вырваться из груди. Глаза полны слез. Задыхаясь, она целовала, жадно целовала свои любимые цветы - тем более любимые теперь... ведь это послание человека, приговоренного к смерти, - быть может, его последний привет... если его схватят живым - расстрел, убьют, обязательно убьют, лишь попадется...
Да, но кто принес их сюда?.. Какая неосторожность с его стороны!.. Голова оценена... пять тысяч долларов тому, кто доставит его живым или мертвым... и эти алые камелии могут стать причиной его гибели... Как найти его, как спасти?..
Позвонить служанке? Нельзя терять ни минуты. Только подумала об этом, и вот она уже в помещении для прислуги - спрашивает, каким образом оказались в школе эти цветы.
- Их принес какой-то мальчик-индеец... - ответила служанка.
- Не сказал, кто его послал? - настаивала она.
- Нет...
- Какой он из себя, этот мальчик? - прерывающимся голосом, полным отчаяния, спросила Малена.
Растерявшаяся служанка мямлила:
- Какой из себя?.. Да обыкновенный мальчишка - босой, длинноволосый, без шляпы...
- Но, милая моя, как это можно что-то принимать, не спрашивая, откуда это, кто прислал?.. Нужно ведь поблагодарить за цветы, а кого?.. - Голос ее оборвался.
- Я всегда спрашиваю, сеньорита, но на этот раз заскочил какой-то мальчишка, он даже не дал мне рта раскрыть. "Вот"... только и успел сказать и убежал...
- А ты не знаешь его? Не рассмотрела его лица? Может быть, ты его встречала раньше?
- Нет...
- Когда что-нибудь приносят - прошу вас всех, обязательно спрашивайте, от кого. Не забывайте...
- Ах, сеньорита!.. Сеньорита!.. - прозвучал за ее спиной голос служанки, голос был веселый - как у человека, который неожиданно выиграл в лотерее: - Знаете, кто принес? Один из мальчишек, что учатся лепить у Пополуки...
- Это точно?
- Почти уверена.
Надежда вспыхивает ярче и быстрее любого пламени. Не теряя времени идти к Пополуке! Если букет алых камелий принес один из его учеников, нетрудно будет узнать, где находится Мондрагон. Она прошла в свою комнату, попудрилась, слегка подкрасила губы, поправила прическу и, возвратившись в директорскую, позвала учительницу Кантала.
- Скажите, сеньорита, вы сегодня не собираете девочек из хора?
- Некоторые должны прийти... думаю, что они уже здесь, сеньорита директриса, - предупредительно ответила та. - Как жаль, что я не знала раньше... Может быть, сеньорита директриса хочет послушать наш хор?.. А я, как нарочно, вызвала самых отстающих и недисциплинированных, чтобы отдельно позаниматься с ними.
Малена невольно заставила учительницу Кантала, всегда такую робкую, поволноваться несколько минут - молчание директрисы та расценивала как порицание. Поэтому учительница очень обрадовалась, когда услышала:
- Хорошо, соберите этих учениц. Мы пойдем погуляем немного. Такой дивный вечер...
От волнения голос ее все еще дрожал... Почему она так сказала? Ничего дивного не было в этом странном, призрачном вечере - хотелось закрыть глаза и ничего не видеть, не видеть этот мир, ставший внезапно чужим и враждебным. Но слова все выдержат... Сказать можно что угодно... Какой ужас!..
- Не правда ли, вечер дивный? - переспросила она, дрожа с головы до пят и изо всех сил стараясь справиться с этой дрожью.
Ана Мария Кантала ответила еле слышно: "Да". Она собиралась попросить у директрисы разрешения "поупражняться" за школьным пианино после уроков.
- Зайдите в кладовую, - распорядилась директриса, - возьмите с собой фруктов, после прогулки раздадим девочкам...
Пока учительница ходила в кладовую, Малена, вернувшись в маленькую столовую, расположенную рядом со спальней, старалась успокоиться, взять себя в руки. Она понимала, на что шла, хотя уверенности в своих силах у нее не было.
"Ах, если бы удалось найти свою исчезнувшую любовь, - думала она, прикрепляя на груди букетик ярко-красных камелий, - жизнь отдала бы, только бы еще раз услышать: "Словно сердце пламенеет!.."
В коридоре ее поджидала Ана Мария Кантала - высокая полная девушка с маленькой головкой и огромными глазами. Малышки из школьного хора шумно приветствовали директрису и наперебой спешили подтвердить оценку своей воспитательницы: да, они самые недисциплинированные.
Босоногие, бедно одетые, они скучились испуганной стайкой, а учительница Кантала, придерживая рукой сумку с фруктами, пыталась водворить порядок, но, не в меру усердствуя, только сбивала всех с толку. Понимая, что она должна идти, не считаясь со своим настроением, - ах, как ей хотелось остаться одной в темноте своей комнаты! - директриса повела девочек к Пополуке. Раз камелии посланы оттуда, значит, старый мастер должен знать, где Хуан Пабло.
- Если успеем, пойдем на Серро-Вертикаль, - пообещала Малена девочкам, - но сначала мне нужно зайти в мастерскую Пополуки, там мы сделаем остановку, и сеньорита Кантала раздаст вам фрукты.
- Большое спасибо!.. Скажите: "Большое спасибо, сеньорита директриса!.." - распорядилась учительница, и по улочкам - каменным позвонкам Серропома - дробно разбилось эхо детских голосов, хором повторявших: "Большое спасибо... большое спасибо... большое спасибо, сеньорита директриса!"
- По порядку!.. Парами!.. Что это такое? - суетилась учительница, размахивая сумкой с фруктами перед рожицами шумливых девчушек; заметив подходившего учителя Пьедрафьеля, она добавила: - Нехорошо, если директор мужской школы увидит этот беспорядок! Идите по тротуару, постройтесь парами!
Пока девчушки становились в пары на тротуаре - босые, жалкие, крошечные, похожие на фигурки из сырой глины, пестрыми пятнышками горели лишь ленточки в волосах, - Малена говорила с учителем.
- Как удачно, что их доставили!.. Какие роскошные!.. - воскликнул Пьедрафьель, приблизившись к Малене.
О чем он говорит?.. О цветах?.. Об алых камелиях на ее груди?.. А откуда Пьедрафьель узнал, что ей их прислали?
Из безудержного потока слов, сопровождаемого непрерывной жестикуляцией, она сначала ничего не могла понять.
- В прошлое воскресенье, когда мы, возвращаясь домой после нашей встречи, расстались на Голгофе с Тату-Индейским попом (так он за глаза называл падре Сантоса), Мондрагон довез меня до школы и, когда мы остались одни, попросил разрешения заказать на мое имя букет красных камелий в столице. А затем я должен был - ipso facto {В силу самого факта (лат.).} - послать их вам. Его просьбу я выполнил. Но поскольку вас я больше не видел и наша сегодняшняя встреча не состоялась...
- Разве падре...
- Да, да, сеньорита директриса, падре Сантос заходил ко мне и сообщил, что сегодня наше общество не соберется, поскольку вы со своими ученицами отправились на прогулку... - По своему обыкновению приподняв плечи и втянув руки в рукава, он потрогал накрахмаленные манжеты сорочки и продолжал: - Именно так... Мондрагона больше я не видел, и если он у вас появится, не откажите в любезности подтвердить, что вы получили эти цветы и что я пунктуально выполнил его поручение. Он опасался, как бы цветы не завяли... Просил вынуть их из коробки... и передать через какого-нибудь ученика... К десяти лилиям ваших драгоценных пальчиков, от прикосновения которых цветы не только не увяли, но, как вижу, даже будто посвежели, так идут вам эти великолепные камелии. Ах! Женщина... она придает жизни даже цветам... Разумеется, нет необходимости передавать ему все, он увидит, как "сердце пламенеет", и сразу поймет, что его поручение выполнено... Да, да... - Пьедрафьель никак не мог остановиться: - Мондрагон рассказывал мне, что, когда впервые увидел вас в поезде, на вашем костюме красовался букетик камелий и он, еще не будучи знаком с вами, сказал вам эти слова... Не удивляйтесь, не удивляйтесь, что он делился со мной. Вы же знаете, что, когда речь идет о любви, счастливой или несчастной, - обычно делятся с близкими людьми, а этот молодой, очень симпатичный дорожник так сблизился со мной, что я позволю себе сказать: мы стали друзьями еще до того, как познакомились. Славный парень, хороший друг и рассудительный человек. Он немало поездил по свету, и хотя еще очень молод, ему сулят блестящее будущее!
- Поговорим об этом в другой раз, учитель... - прервала его Малена, она почувствовала, что на висках у нее выступает холодный пот; казалось, клейкие липкие слова учителя словно обволакивали ее с ног до головы. По-видимому, он еще не знал о сообщении в газетах, о заговоре и о Хуане Пабло; иначе вряд ли он поздоровался бы с ней и, уж конечно, не стал бы так отзываться о Мондрагоне и расписывать всю эту историю с камелиями.
- Поговорим в другой раз, учитель... - повторила Малена. - Разумеется, если вы не захотите пройтись с нами... - Теперь ей было безразлично, пойдет он с ними или откажется: незачем идти к Пополуке, не о чем его расспрашивать. - Мы идем на прогулку и, вероятно, доберемся до Серро-Вертикаль. Такой дивный сегодня вечер.
- Да, вечерок прелестный... просто драгоценность, сеньорита Табай! Но лучше, пожалуй, будет вам совершить эту прогулку без меня в столь прекрасном сопровождении...
"Вечерок прелестный... драгоценность!" - повторила про себя Малена. Едва сдерживая слезы, она наскоро простилась с учителем и стала догонять учениц. Конечно, лучше бы вернуться к себе, закрыться, пока не станет что-либо известно о человеке, который - кто знает? - может быть, сейчас скрывается где-то здесь, в горах, без крошки во рту, без капли воды. Он бежит днем и ночью, спасается от погони, как животное, как дикий зверь... а она прогуливается... прогуливается, да, прогуливается... Зачем же идти к Пополуке - все и так ясно: алые камелии посланы учителем Пьедрафьелем, директором мужской школы... А если Мондрагона поймали, подвергли пыткам... от пытки - к стенке, а от стенки... кто тогда узнает, где его могила, зароют его как собаку, исчезнет без следа... а она прогуливается - в шляпке, в перчатках, с зонтиком, приколов букетик алых камелий на грудь...
Она ступала неверными шагами, ноги отказывались ей повиноваться; да и зачем идти, зачем идти, если после слов Пьедрафьеля исчезла всякая надежда найти след Хуана Пабло. Что мог сказать ей Пополука о человеке, который за одну ночь превратился в государственного преступника, которого, будто опасного хищника, власти требовали доставить живым или мертвым?.. Как быстро все изменилось... Вчера все было так спокойно. А сегодня, когда они могли бы, как обычно, сидеть на веранде, не спеша беседовать или спорить на разные темы, ему приходится спасаться от погони!..
Едва они миновали селение, как их обступили горы - высокие и низкие, одни вершины подпирают облака, другие, вздымаясь над облаками, гордо устремляются к самому небу. Владыки высот и далей.
- Гора-воин!.. Гора-колдун!.. Гора-лев!.. - доносились до ее слуха пояснения сеньориты Кантала, которая указывала на нагромождения голых скал-циклопов. На несколько минут экскурсия замирала в созерцании гигантской вершины, четкими очертаниями напоминавшей профиль воина-индейца; потом все поворачивались к каменной голове колдуна, которую случайно заметила какая-то девчушка, или к растянувшемуся на земле каменному лохматому льву, который виднелся вдали, в безграничном золотом сиянии заката.
- Что за беспорядок!.. - повысила голос учительница. - Не пылите!.. Поднимайте ноги... Не то мы прекратим прогулку и вернемся!
Ах, как она была бы рада вернуться! Зачем сейчас идти к Пополуке...
- Смотрите!.. Смотрите, дети, вон та гора, - показала Кантала, - похожа на большой глиняный кувшин... будто женщина пьет воду из кувшина!..
Малена, до сих пор не обращавшая внимания на эту игру в сравнения, подняла глаза и вздрогнула. В самом деле, это была фигура женщины - каменная женщина, но она не пила воду, а кричала, взывала в горлышко кувшина, совсем как вчера вечером она сама выкликала имя Хуана Пабло.
Хуан Пабло!.. Хуан Пабло!..
Она оглянулась - нет, никто не произнес этого имени, просто оно мимолетно пронеслось в ее мозгу...
Живым или мертвым... живым или мертвым...
Учительница Кантала оборвала течение ее мыслей:
- Вы хотели зайти к Пополуке, сеньорита директриса...
- Да, да... - с трудом проговорила Малена, - я зайду на минутку, а дети пусть подождут здесь. Мне нужно поговорить с Пополукой, и потом мы пройдем к Серро-Вертикаль... Пусть дети пока поиграют... раздайте им фрукты...
Но о чем говорить с Пополукой? Она постучалась в дверь, слабые и отрывистые удары прозвучали, будто стук птичьего клюва по стволу дерева. Дверь тут же распахнулась. Глазки Пополуки, затерявшиеся в зарослях, как две капельки росы - не лицо, а сплошная борода, - на мгновение сверкнули на посетителей. Гончар поздоровался с директрисой и учительницей Кантала, лукаво подмигнул девочкам, застывшим от испуга при виде бородатого старика, и захлопнул вращавшуюся на деревянных петлях дверь, сделанную из одной широченной доски.

XI

- Сам бог привел вас сюда! Бог подсказал вам прийти ко мне! Тот самый бог, который подчас говорит нам не бог весть что, а мы его слушаемся бог весть почему!.. - Этим неожиданным потоком фраз, держа в одной руке шляпу, а в другой платок, которым он вытирал вспотевший лоб, встретил Пополука директрису - даже слова не дал ей вымолвить. Наконец, надев шляпу, индеец взял ее под руку и повел в мастерскую; старик так спешил, что Малена едва поспевала за ним. Как только они очутились в каморке Пополуки, он приложил палец к губам и сделал знак, чтобы она подождала, затем он снова заглянул в мастерскую и, убедившись, что там никого нет, зашептал Малене на ухо:
- Здесь был... - и, заметив, как побледнела Малена, еще больше понизил голос, так что ей едва удавалось разобрать слова: - Во вторник... во вторник на этой неделе... четыре дня назад... был здесь... Пришел на рассвете, а ушел к вечеру... - Он с облегчением вздохнул и снова оглянулся.
Словно какая-то неведомая сила приковала Малену к полу - она не знала, что сказать, что сделать; и когда Пополука вышел, она с трудом подняла безвольно повисшие руки к лицу и дрожащими пальцами прикоснулась к губам, на лбу ее выступил холодный пот... хотела что-то вымолвить, с трудом сдерживая рыдания, готовые вырваться наружу... но решила держать себя так, как подобает сеньорите директрисе, и строго потребовала у старика объяснений, почему он ее не известил.
- Точно, я как раз и собирался это сделать... Это сразу пришло мне в голову. - Старик вспомнил, что не снял шляпу, и рывком сдернул ее. - Хотел бежать к вашей милости, сказать, предупредить, но он не позволил...
- Не позволил?.. Странно!.. - выдавила из себя Малена.
- "Не высовывайся на улицу, пока я здесь!" - вот что он сказал... "Я к вечеру уйду. Тогда можешь делать что тебе вздумается, но ни в коем случае не говори никому, что видел меня... ни слова... только сеньорите Табай, и то, когда она будет совсем одна... ей скажи обо всем".
- Ему был кто-то нужен. Должно быть, он чувствовал себя таким одиноким...
- Кто-то был ему нужен... - повторил Пополука, - но он не хотел, чтобы я уходил... должно быть, не доверял мне... - Потряс Пополука головой, и смешались седеющие лохмы с бородой грязновато-серого цвета.
- А почему не доверял?
- Почему?.. И об этом я вам сейчас скажу... - Он снова заглянул в мастерскую, опасаясь, не подслушивают ли их.
Шаги его не были слышны - ни когда он уходил, ни когда возвращался. Он вернулся в каморку, расчесывая бороду. Брызгами сока молочая блеснули в улыбке зубы.
- Знаете, ваша милость, почему?.. Потому что беглец опасается даже тени своей шляпы, особенно если объявлен его розыск...
- Он знал об этом?
- Он мне все рассказал. Узнал вовремя, по счастливой случайности, и от самого начальника патруля, которому приказано было перехватить его в Серропоме. Тут уж все ясно...
- Это было ночью в понедельник?
- Точно, в понедельник.
- Что же он делал, блуждая по Серропому?
- Блуждал...
Старик снова выскользнул в мастерскую, еще раз хотел проверить, не спрятался ли там кто, не подслушивает ли, о чем они тут толкуют, и, возвратившись, проговорил:
- Точно. Блуждать-то он блуждал, но самое чудное не в том, что он узнал все эти новости от начальника патруля, - это пустяки, а вот послушайте, что я расскажу вам... Но разрешите устроить вас поудобней. Вы бы присели...
- Право, не знаю. Мне трудно сидеть спокойно, я так взвинчена...
- Он говорил, что был в лагере, да, да, в том самом лагере дорожников, в Энтресерросе. Решил было уже лечь, даже форму снял, как вдруг ему захотелось прогуляться. "Уже поздно, да и устал, - убеждал он себя, - лучше растянуться на постели, поспать". Уговаривал сам себя, уговаривал, а его все тянет и тянет, просто сил нет оставаться на месте. "Но, Хуан Пабло, - сказал он себе, - давай рассуждать серьезно: сегодня понедельник, начало недели, можно же подождать хотя бы до завтра". Однако он так и не смог совладать с собой. Оделся в штатское, не хотелось натягивать форму, положил брюки под матрас (пусть разгладятся к утру) и вышел. Словно магнит, словно неведомая сила тащила его из лагеря. Если бы не ушел, схватили бы запросто. Не прошло и минуты, как в палатку нагрянул патруль с приказом схватить его живым или мертвым. Кому не известно, что означает такой приказ: там же, в лагере, его бы и прикончили, а потом заявили бы, что он, дескать, оказал сопротивление...
Малена слабеющей рукой оперлась на спинку стула, чтобы не упасть; свои чувства попыталась скрыть тривиальной фразой:
- Судьба его спасла!..
- Судьба и любовь!.. - добавил Пополука, его живые глазки сверкнули в зарослях, сплошь покрывавших лицо вплоть до кустистых бровей. - Видно, любимая кликала его в кувшин...
У Малены в лице ни кровинки. Неужели не только она, а какая-то другая звала его?.. "Старик знает все", - подумала она и смутилась. Собственно говоря, почему? Разве цивилизованные люди не используют телефон, чтобы вызвать желаемое лицо?.. Разве современное радио отдаленно не напоминает древний глиняный кувшин: слова разносятся без проводов и доходят до приемника - сердца?.. Но кто та, другая, что звала его в понедельник - кто спас его?.. Ведь она сама в субботу просила его быть на встрече... Другая?.. Однако в понедельник он был с ней, с Маленой, до одиннадцати ночи, пока она - глупая! - не велела ему уходить. Она не подозревала, что на улице его подстерегает смерть, и проливала слезы из-за всякой чепухи, из-за того, что дала ему прочесть свой дневник...
- Где он скрывался в ту ночь в Серропоме?.. - спросила она, и губы ее чуть вздрагивали - так хотелось спросить, не было ли у Хуана Пабло какого-нибудь другого убежища в Серропоме.
- Как где? Бродил по улицам. Да и зачем ему было скрываться? Он ведь ничего не знал и случайно прошел мимо патруля. Нет, этот человек в ту ночь испытывал судьбу... Сначала он бродил по улицам, а затем...
Знаками он показал ей, чтобы она подождала. Вышел посмотреть в мастерскую, подошел к двери - с улицы доносился шум веселой возни детей - и вернулся с каким-то более хмурым видом, будто по пути прихватил с собой сумерек.
- ...Он спрятался за ивой, возле церкви Голгофы, позади той огромной, раскидистой ивы, ветви которой свешиваются через кладбищенскую стену. Там он и услышал то, что спасло ему жизнь. Он, видите ли, задремал, прикорнул на каменной скамье, поджидая первый попутный грузовик, чтобы вернуться в лагерь, и вдруг услышал, что идет патруль... Сначала глухое эхо их шагов, потом более отчетливо - шаги и голоса, зевки и плевки, - все это звонко отдавалось в холодной полуночной тишине. Шаг за шагом отбивают по земле подошвы. Отряд остановился, а начальник оказался как раз против скамьи, где он сидел. Начальник почесал затылок и говорит солдатам: "Этого Мондрагона велено схватить живым или мертвым... Уйти он от нас не уйдет, но работенки, похоже, задаст!.." Еще бы не задал!.. Раз не схватили, так еще задаст!.. Трижды этот человек испытывал свою судьбу, и трижды судьба спасала его. Первый раз - когда чуть было не поймали его в палатке, второй - когда прошел мимо патруля и его, одетого в штатское, не узнали; и в третий - когда он сам услышал из уст начальника патруля, что велено его схватить живым или мертвым. Это судьба... По-моему, теперь им его уже не поймать...
- Он не говорил, куда собирался идти? - спросила Малена.
- Нет. Ушел, как стемнело, совсем стемнело... Видел я, как уходил, но он не сказал ни слова. И больше ничего я о нем не слышал...
- Почему он не остался здесь?..
- Опасно.
- Еще опасней, если его встретят, узнают и... - Она вовремя остановилась. - Теперь, конечно, всем известно, что он в штатском.
- Трудно его узнать, сеньорита... Он оделся, как все... как мы, крестьяне, в самодельных сандалиях - каите, в пальмовом сомбреро... В сумку, которую я ему дал, он положил тортильи, соль, текомате с водой... вот только сигареты забыл...
- Как отблагодарить тебя, Пополука?
- А вы-то при чем?
- Да, верно, ты прав! - смешалась она и поспешила спросить: - А где костюм, в котором он пришел к тебе?
- В очаге...
- Спрятан?
- Как нельзя лучше, только зола осталась... Одежду, обувь - все сжег... а остальное - бумажник, авторучка, ключи, платок - взял с собой... Да вот я сказал "авторучка" и вспомнил: ведь он поручил мне передать вам записочку...
- Пополука!..
Слово замерло на ее губах - Пополука исчез. Конечно, он пошел искать письмо - она уже представила себе длинное прощальное письмо, - но, по-видимому, старик выходил лишь за тем, чтобы еще раз проверить, не подслушивает ли кто. Вернувшись, он развязал платок, в котором было несколько монет, и вытащил малюсенький, тщательно сложенный листок бумаги.
Взволнованная Малена нетерпеливо схватила короткое посланьице. Не взяла, а вырвала его из рук Пополуки, быстро развернула и прочла: "A bientot, cherie! Jean Paul" {"До скорого, дорогая! Жан-Поль" (фр.).}.
- Он сказал... как прочтете - уничтожить...
- Да, да... конечно... - Малена крепко сжала в кулаке записку, сжала так, что ногти впились в ладонь, и тут же выпрямилась, словно воспрянув духом. - Хорошо, Пополука... Я уже чувствую... думаю... дышу... живу... здесь, где он был во вторник!
- Был весь день, пока не стемнело...
- Тебе ничего не удалось узнать?
- Ничего. Патрули бродят повсюду.
- А сюда солдаты заходили?
- Попросили воды. Смотрели, как работают ученики... Меня не подозревают...
С улицы доносились радостные крики девочек - они прыгали, бегали наперегонки, гонялись друг за другом, дергали за косички, возились, барахтались в песке, не слушая уговоров и наставлений учительницы.
Малена вновь перечитала: "A bientot, cherie! Jean Paul". И поднеся бумажку к губам - будто сжигая ее поцелуями, - повторила:
- A bientot... a bientot... a bientot, cheri... Заметив, что старик с дружеским сочувствием следит
за ней поблескивавшими из косматых зарослей глазками, она решительно повернулась к нему. Сейчас она расскажет ему все.
- Пополука...
- Мне не надо ничего говорить, - предупредил ее индеец. - Я видел вас однажды с сеньором Мондрагоном на Серро-Вертикаль...
- Да... Мы гуляли... смотрели на океан.

...А сейчас я хочу, чтобы ты ушел... мне надо остаться одной... сейчас я хочу, чтобы ты ушел... мне надо остаться одной... Улицы Серропома плыли под его ногами... плыли под его ногами... Немые реки белых камней... улицы... площадь... площадь, которую столько раз он пересекал, а нынче снова... и снова эта улица, а вот другая - и все они плывут и плывут под его ногами - которые налились свинцовой тяжестью от ее прощальных слов... - Сейчас я хочу, чтобы ты ушел... на будущей неделе я приеду к тебе в лагерь, и мы поговорим... Сейчас мне надо остаться одной...
Он нахлобучил шляпу. Ощущение того, что улицы плывут под его ногами, уже исчезло. Его шаги отдавались гулким эхом, нарушая безмолвие селения, отрезанного от мира крутыми обрывами. Не было больше улиц, не было площадей на этом окруженном безднами каменном острове среди вздымавшихся вершин. Разве только появятся у него крылья... появятся крылья... вместо ног, которые ступают в этот миг по словам "сейчас я хочу, чтобы ты ушел... чтобы ты ушел..." - появятся крылья, и он унесется в молчание безбрежности.
Он пересекал молчание - иное молчание, в котором таилась опасность, а он и не подозревал о ней, даже когда столкнулся с патрулем, что искал его живым или мертвым. Он пересекал молчание своего исчезновения - безграничное, неизмеримое молчание, следовавшее за ним по пятам... А что, если бы солдаты, горевшие желанием пропустить стаканчик агуардьенте, не поспорили бы в дверях таверны, а их начальник - падкий на выпивку не меньше, чем на нашивки, - не залез бы с головой в кувшин с пивом? Обратили бы они тогда внимание на Мондрагона?.. Заметили бы, как он прошел совсем рядом?.. Хотя, впрочем, к чему им было тратить время на какого-то прохожего в штатском, да и руки были заняты - каждый спешил захватить побольше стопок с желанным напитком. А кроме всего прочего, ведь их послали за каким-то дорожником, офицером дорожной службы, а тот носит белую форму...
При виде их Мондрагону тоже захотелось пропустить глоточек. Он подумал, не разбудить ли падре Сантоса и не попросить ли у него рюмочку. "Постучу-ка я в окошко его спальни, - сказал он себе, направляясь к Голгофе. - Падре, конечно, откроет, предположив, что его зовут на исповедь или что учителю Гирнальде взбрело в голову поболтать..."
С тех пор как Хуан Пабло встретил в этом селении Малену, он старался не думать о том единственном, что могло разлучить их навсегда, - о провале. Правда, он встретил ее тогда, когда уже не имел права отказаться от своего опасного дела, - и, стараясь отогнать мрачные мысли, он отдавался этой новой, увлекшей его страсти, забываясь и забывая, что каждый час приближает его к решающей минуте.
Мондрагон прибавил шагу, приближаясь к Голгофе; ему и в голову не приходило, что заговор уже раскрыт и что в этот самый момент - по этим самым улицам - рыщет патруль, с которым он только что встретился, и разыскивает его, живого или мертвого. Ему уже предъявлено обвинение: это он передал взрывчатку для изготовления бомб, это он должен был вести грузовик, чтобы преградить путь автомобилю президента в момент покушения.
Наконец он подошел к Голгофе. Деревья, у которых ветвей было больше, чем листьев, образовали над площадкой перед церковной папертью навес. Сбоку, в глубине, высился дом священника. Мондрагон прибавил шагу и совсем было решился постучать в окно падре Сантоса и попросить глоточек вина, но в последнюю минуту передумал и стал бродить взад и вперед, будто влюбленный, под окнами священника, то поднимая руку к стеклу, то опуская ее. В конце концов он сел на длинную каменную скамью перед церковью, в тени ивы. Эта ива, выросшая на кладбище среди мертвых, перебрасывала через ограду пенную бахрому своих ветвей - для живых. Вначале он сел на край скамьи, ночной холод заставил его подвинуться, не вставая с отполированного богомольцами сиденья, ближе к дереву - искать приют под его кровом. Он засунул руки в карманы и вытянул ноги. Настроение было неважное. Он совершенно не представлял себе, что предпринять после всего происшедшего между ним и Маленой. Да и как понять все это? Высвободившись из его объятий и отстранившись от его поцелуев, от его сердечного тепла, она ушла в библиотеку, сняла с полки какие-то книги в цветных переплетах, потом поставила их на прежнее место и принесла какую-то тетрадь, которую дала ему прочесть. Пока не взял тетрадь в руки, он и не предполагал, что это ее дневник. Он начал читать. Вдруг Малена потребовала, чтобы он ушел. Залилась слезами, стала тяжело вздыхать, будто внезапно раскаялась, что раскрыла перед ним свою душу. Он берет шляпу и выходит, не осмелившись что-либо сказать...
Что же произошло?.. Почему она дала ему прочесть свой дневник?.. В знак доверия?.. Тогда ему в знак ответного доверия не следовало читать тетрадь, не надо было раскрывать ее. Но она сама раскрыла... Что ж, как только он убедился, что речь идет об ее интимной жизни, нужно было закрыть тетрадь и по-джентльменски вернуть ей... Вернуть нераскрытую тетрадь, нежно-нежно поцеловать ее волосы и сказать: "Мои губы на ночи твоих волос запечатывают твое прошлое, которого я не хочу знать..."
Бедняжка так огорчилась... И она была права! Ответить недоверием на ее откровения... Она стояла, как обвиняемая, не двигаясь с места, а он подвергал ее пытке - перелистывал страницы дневника. Он испугался - подумал: Малена прибегла к этому хитрому маневру, чтобы дать ему понять, что она обручена и не может ответить взаимностью или что она связана какой-то клятвой, что между ними непреодолимой преградой лег какой-то данный ею обет...
Во всяком случае, надо было что-то сказать, объяснить ей, а не уходить так, чуть ли не спасаясь бегством, на ходу повторяя ее последние прощальные слова: "А сейчас я хочу, чтобы ты ушел... на будущей неделе я приеду к тебе в лагерь, и мы поговорим... мне надо остаться одной..."
Он закурил сигарету, и вместе с дымом постепенно стал таять образ Малены - высокой и несокрушимой, подобной изваянию на ростре древнего корабля; и перед ним возникло бледное лицо учительницы с пристальным, проницательным взглядом, с полными губами, застывшими в грустной улыбке.
Он пересчитал оставшиеся сигареты, посмотрел на часы. Если хочешь курить на рассвете, нужно строго придерживаться определенной нормы. Первый грузовик в лагерь пойдет не раньше половины пятого.
С последней затяжкой он поджал под себя затекшие ноги, поднял воротник пиджака и съежился, пытаясь согреться собственным дыханием. Сверху его прикрывала листва ивы - зеленый москитник, сквозь который можно было видеть мириады золотых москитов, рассыпавшихся по небу. Было так тихо, что в безмолвии ночи слышался далекий беспрерывный звон мерцающих звезд.
Он вспоминал жесты Малены, ее слова, пусть даже самые незначительные, - только ради удовольствия восстановить в памяти ее движения, звук ее голоса, такого ласкового, когда она предложила прийти к нему в палатку; ее, возлюбленную, он представлял обнаженной в своих объятиях, в минуты, когда не существует слов, когда слова заменяют поцелуи. Его разжигала ее детская неловкость, краска застенчивости на ее щеках...
Он закрывал глаза и тут же открывал их - боялся, что рассеется этот мираж, исчезнет волшебство ночи, пробуждающегося неба и спящей Малены, которая сейчас была так близка, можно даже потрогать ее темные волосы и словно светящееся тело, теплое и воздушное. Он закрывал и открывал глаза, чтобы представить себя вместе с Маленой в бесконечном хороводе звезд, в небесной гармонии. Он открывал и закрывал глаза - и сквозь смеженные ресницы, увлажненные подступившими слезами, - как через окропленные ночной росой ветви ивы, - уголек сигареты расплывался, двоился, множился, точь-в-точь светлячки в листве. Почему-то вдруг ему вспомнилось это таинственное "и", оборвавшее последнюю фразу в дневнике Малены... но не оборвавшее ее интрижки с офицериком, с которым она познакомилась на балу в военном казино?.. Зрачки его замерли меж неподвижных век, как будто внезапно откристаллизовался поток жизни, перестал дуть ветер на крылья ветряков глаз. Слово за словом он восстанавливал в памяти последнюю фразу: "Все закончилось тем, что он оказался моложе меня, и..."
И, и, и... Что может значить это загадочное, многозначительное "и", эта недомолвка, это многоточие?... Быть может, между ними произошло то, что она не осмелилась доверить бумаге?.. А может, между ними еще существуют какие-то отношения, теплится любовь?..
И, и, и... Что же это было такое, о чем она не решилась написать? Может быть, у нее не хватило мужества оборвать прежние отношения и вот как протяжный отзвук мощного аккорда в ее дневнике осталось многоточие...
И, и, и...
Он бился, как рыба на крючке, пытаясь освободиться от этого "и", застрявшего в горле и тащившего его, вытаскивавшего из состояния сонливости и скованности, вызванного, видимо, тем, что давно не менял он позы. Не мог он избавиться от этого навязчивого "и", в его мозгу непрестанно звучало "и-и-и..." - назойливо зудело... и что бы он ни делал: сжимал кулаки в карманах, встряхивал головой, сбрасывая с себя капли ночного тумана и дремоту, - непрестанно звучало, назойливо зудело "и-и-и...". Не мог он избавиться от обуревавших его сомнений, как от какой-то надоедливой мысленной икоты... "и" и многоточие, которое засасывало его, точно зыбучие пески... и-и-и... Перед ним снова простерлась пустыня, снова начиналось одиночество... и-и-и... тенями исчезли его мечты о счастье, а воспаленное воображение рисовало сцены банального флирта юного офицерика и сельской учительницы, которая не захотела понапрасну терять время в столице и, желая соблазнить тщеславного молокососа, любителя легких побед, разыгрывала роль кокетки и недотроги, успешно соперничая с молодыми девушками. В мыслях он воссоздавал все то, что она из-за стыда, ради приличия или из благоразумия - неизвестно почему - не осмелилась запечатлеть в своем дневнике, все, что скрывалось за одной только буквой - основой всего, поскольку эта буква означает узы, союз, связь, единение. Нет, оставлять этого нельзя. Быть может, следует вернуться и потребовать, чтобы она все ему объяснила - что это такое, что кроется под этой буквой "и" и следующим за ней повисшим в воздухе многоточием... И... и... и... икота сомнения изводила его... и... и... издергала его.., и... и... слышалось ему как пение цикады, тысяч цикад, миллионов цикад... криии... и... и... криииии... и...
Он рванулся, будто от удара бича. От икоты до икоты - это и... и... и... измучило, разрывало душу, клочок за клочком, в тело словно впивались, глубоко рассекая кожу, тончайшие хлыстики сухого треска цикад... криии... и... и... криии... и... и... и...
Что же делать?.. Тяжело дыша, он быстро обвел взглядом вокруг себя, ищущим взглядом. Что он только не передумал, но так и не мог найти ответ на вопрос, что же заставило Малену внезапно подняться, пройти в библиотеку и принести ему свой дневник. Он пристально всмотрелся в темноту и вдруг понял, как бы увидел разгадку всего этого - предельно ясно. Объяснение, конечно, надо искать в этом "и"... Она дала ему прочесть свой дневник, чтобы он узнал о ее романе с этим офицериком и... и... (ох, эта икота, икота сомнения, подхваченная эхом цикад!) чтобы он, Хуан Пабло, оставил ее в покое либо воспользовался ее уступчивостью...
На губах мелькнула горькая усмешка. Нет, нет, это невозможно!.. В карманах брюк горячие руки сжались в кулаки. Да, да, чтобы он ее оставил в покое или воспользовался ею после того молокососа и... после - кто знает... - скольких еще! Именно этим, конечно, объяснялась ее тоска - тоска отдающейся женщины, ее едва сдерживаемые рыдания, ее слезы и склонившееся к нему тело. А он, дурак, романтик, не понял всего этого, не подошел к ней, не взял ее на руки, не овладел ею. А может быть, еще не поздно? Может быть, вернуться? Нет, женская страсть длится не дольше, чем вспышка молнии!.. Надо набраться терпения и подождать ее приезда в лагерь. Теперь, зная, что означает это "и", он наверстает упущенное... Ведь убедившись в том, что он не сообразил, зачем ему был вручен дневник, она сама неожиданно предложила приехать в лагерь, прийти в его палатку.
Он вглядывался в темно-синюю ночь - упругую, теплую, - которая так походила на обнаженную женщину и сверкала россыпью драгоценных камней, - таинственная, непостижимая, недосягаемая, хотя и доступная взору.
Потом, после посещения Маленой лагеря, все изменится. Но как дождаться этого блаженного часа?.. Он готов был сорваться со своего каменного ложа, бежать к школе, стучать в двери и окна, пока не проснется Малена, не выйдет и не скажет, было ли это "и-и-и" лишь гудением колоколов, которые звучали во сне, приманивая ветер к колокольням церквей... и-и-и... манннннят... иии... маннннннят... манят к себе ночь, звездную россыпь и тела влюбленных... иии... манннят... иии... маннят... Да, да, надо бежать, скорей бежать, бежать к школе и узнать у Малены, не приманивала ли она, не манила ли, не манниит... иии... манниит... и... манниит... как гудение ветра в колоколах, как звук поцелуя железа с притянувшим его магнитом, что манит... и... манннит... иии... маннит...
Но он не мог сдвинуться с места, не мог подняться, его будто связали, опутали тяжелыми взмахами крыльев летучие мыши, что кружили вокруг; казалось, ему не разорвать невидимых уз, которые вгрызлись в кожу навеки, как татуировка, и теперь не вырваться от этих слепых рукокрылых, из этой сети дьявольских крыльев, из пут, похожих на татуировку...
Он напрягся, пытаясь высвободиться из незримой смирительной рубахи. Надо бежать, спешить к Малене, услышать из ее уст слова о манящем колоколе, о спящем металле, который изогнулся подковой для усиления магнетизма. Так хотелось остаться с ней вдвоем в сверкающей бриллиантами ночи.
В туманной дымке - пока летучие мыши продолжали плести свои невидимые путы, легкие, как дуновение, и прочные, как татуировочный узор, - всплывают в памяти беседы и споры с клиентами в парикмахерской, давно, в юности - ножницы звякают в такт словам, у ножниц ведь тоже есть своя мелодия, - вспоминаются бесконечные дискуссии о любви и земном магнетизме, об идеальных линиях и осях любовной индукции...
Гудение сонных колоколов внезапно сменилось свистом падающего града, и молчание ночи рассыпалось осколками. Ливень глаз - затуманенных роговиц и прозрачных зрачков - окатил его. Снова и снова налетает шквал - над соседним кладбищем сыплются мириады замерзших слезинок. Голые, водянистые, оледеневшие глаза. Наконец он с трудом сбросил оцепенение. Удалось вырвать руки из пут, избавиться от власти летучих мышей, околдовавших его. Он встал, даже сделал несколько шагов, защищая лицо от ливня человеческих глаз, глаз без век, без ресниц, вне орбит, вырванных из снов и видений... (Кто идет?.. Я!.. Эхо подхватило стон, доносившийся из могил... "Я!.. Я!.. Я!.." Я от всех мертвых?.. И отзвук: "Всех мертвых!.." Снова он спросил... и снова эхо повторило: "...Всех мертвых... всех погребенных!..") Град усиливался, град человеческих глаз, невидящих зрачков, падавших в пространство. Он обливался ледяным потом, его обволакивали крылья холода, крылья сна. Отовсюду плыли глаза женщин и мужчин, стариков, молодых, детей, идиотов, святых и ученых - они сталкивались и, не ударяясь, отлетали друг от друга, проносились над ним и рядом с ним, плыли под ногами... Всюду глаза - парами, глаза... зеленоватые... карие... голубые... ясные... множество бессонных, вечно бодрствующих глаз... Глаза погребенных...
В полном замешательстве он поднял голову... А гудение ветра в колоколах? А полет летучих мышей?..
Ему удалось поймать один глаз. Он прижал его ко лбу, да так крепко, что расплющил... и содрогнулся. Под пальцами оказался не глаз человеческий, а листик ивы...
Он сидел все на том же месте. А кто же вставал, кто кричал у ворот кладбища?
Он ощупал себя, ощупал каменную скамью - куда девались эти глаза, что случилось с ковром градин-глаз, покрывшим было землю?
Все потухло; глаза снова стали листками ивы, прикидывавшимися сотнями, тысячами человеческих глаз, свисавших с плачущих ветвей. Ива росла на кладбище, и корни ее проникли в высохшие черепа погребенных, в пустые глазницы костлявых лиц, ведь это были уже не глаза, а листья...
В небе засияла утренняя звезда, она была знамением вечности мира в час, когда ночь уже кончилась, но день еще не наступил, час неуловимой вечности.
Ему представилось, что Малена здесь, рядом, что и она тоже смотрит на этот далекий огонек, горящий в прозрачном воздухе, на бархатном куполе неба, и его охватила такая нежность к женщине, рожденной его мечтой, что он поднялся, - погасла и ревность, и сомнения, - и стало удивительно ясно, что любовь превыше всего, что нет места иным чувствам там, где уста тянутся к устам, взгляд устремляется ко взгляду, слова летят к словам...
Он отогнал от себя воспоминания и в тени ивы слился с темнотой...
Патруль, встреченный Мондрагоном около таверны, когда он возвращался от Малены, снова появился на улице. Пока начальник разжигал самокрутку, солдаты остановились возле церковной паперти. Мондрагон увидел, как офицер, борясь с ветром, зажег спичку, но ветер ее погасил. Опять чиркнула спичка. На этот раз трепещущий огонек был заключен в темницу ладоней, и казалось, что начальник пьет огонь.
И вот тут-то сидевший под ивой услышал, что патрулю приказано разыскать некоего Мондрагона - живым или мертвым. Улизнул этот Мондрагон буквально между пальцев - они рассчитывали взять его в палатке, а он, оказывается, успел сбежать. Они обыскали весь лагерь, а теперь прочесывают селение - вдруг да удастся его перехватить!.. Ночь была темная, но "она ему все равно не _помогеть_, - заметил, дымя самокруткой, начальник патруля, - этот Мондрагон одет в белую форму дорожника... Как где увидите белую форму - это, стало быть, он, сразу цельтесь в него, точно в мишень, ежели, конечно, он сам не сдастся живым, потому как приказано взять его живым и выжать из него имена заговорщиков...".
Солдаты в легких куртках - чамаррах, шлепая грубыми сандалиями - каите, прошли мимо церкви; нескончаемой показалась эта процессия тому, кто укрылся под ветвями ивы; он уже едва стоял на ногах, вот-вот закружится голова, подогнутся колени, - и он упадет. Его внезапно охватил страх - от неожиданности, когда он услышал, что его разыскивают - живого или мертвого - поскольку он, по словам начальника патруля, "подкинул" взрывчатку для террористического акта и "вызвался сам" вести грузовик, когда преступники собирались "прикончить" господина президента.
Остановившись перед домом священника, солдаты толковали о том, как "прочесать" кладбище, но начальник вдруг велел идти дальше. Когда они наконец ушли, Хуан Пабло решил бежать через кладбище, хотя этот путь был нелегким: можно сорваться со скал, выдававшихся как гигантские голые черепа, - зато это был более короткий путь к мастерской Пополуки, где, конечно, он найдет убежище.
К старику он добрался, когда ранняя заря уже мазнула лазурью по небу.

- Все это - хоть и кажется, что уже давно было, - случилось во вторник, - проговорил Пополука, - в прошлый вторник, пять дней назад... - Он теребил бороду толстыми пальцами, похожими на языки ягнят, теснящихся возле пустого вымени.
Он замолчал, размышляя, продолжать ли ему свой рассказ. Затем снова заговорил:
- Трудно сказать, где он сейчас... Поверьте, если что-нибудь узнаю, сейчас же приду к вам. А теперь, если позволите, хочу дать вам совет, хотя не мне давать советы вашей милости: никому не говорите об этом и никуда не ходите...
Малена вышла от Пополуки разбитая и одинокая - корабль, застигнутый бурей.
Спускалась ночь. Где-то вверху загорались огни Серропома. Где-то там - ученицы, учительница Кантала. Сухо, как пересыпающиеся песчинки, скрипят цикады. Кажется, все здесь замерло, остановилось. И только она движется. Только она...

XII

Учитель Гирнальда отнюдь не был масоном; он просто слыл либералом, из тех, кто, преспокойненько получая от государства жалованье, временами любил пофрондерствовать: "Попа, дурака и дрозда по закону убить не беда". Однако Танкредо, пономарь церкви Голгофы, видел в нем антихриста. Поэтому, заметив, что учитель поднимается на паперть и собирается войти в храм, церковнослужитель несколько раз осенил себя крестным знамением. Переступив порог, проникнув в святая святых, учитель стал допытываться, чем занят падре Сантос. Все еще кривляется перед алтарем?
- Так верую в нашего бога-отца, что меня даже зовут Танн-н-кредо {От слов: tan - таков (исп.), credo - символ веры (лат.).}, но вот чтобы дьявол забрался в церковь, доселе не видывал, и повезло же мне столкнуться с ним! - вместо ответа забормотал под нос пономарь и, лавируя меж скамей, исчез в ризнице.
Он предпочел там дожидаться падре, который заканчивал мессу, чтобы предупредить его словами древней испанской поговорки: "Будьте начеку, мавры на берегу!" Не теряя времени, Танкредо запирал стенные шкафы, шкафчики и комоды и торопливо приговаривал: "Святый боже! Святый крепкий! Святый бессмертный! Избавь нас, господи, от этого либерала!" Если бы знать, как это говорится по-латыни. Падре вот знает, и не только латынь знает. В последней молитве, заключающей мессу, призывая архангела Михаила оградить от лукавого, что блуждает по земле, священник заменил лукавого на "лукавых либералов", потому что дух, сколь злонамеренным он бы ни был, все же оставался духом, а эти либералы - живые люди, из крови и плоти, они живут среди нас и богохульствуют...
И вдруг произошло что-то непонятное. Вместо директора мужской школы учителя Константине Пьедрафьеля в ризнице появились какие-то солдаты, казавшиеся лилипутами рядом со своими громадными карабинами, которые они держали дулами вниз, как на похоронах. Услышав звон оружия, падре Сантос поспешил закончить мессу и, войдя в ризницу, увидел, что над Танкредо, прижатым к стене, нависла смертельная опасность: он наотрез отказался отдать ключи, которые висели у него на поясе.
- Отдай им, Танкредо... - лаконично распорядился священник, положив в стенной шкаф серебряную чашу. Затем он снял с себя облачение и, оставшись в сутане, сдернул с крюка черную четырехугольную шапочку.
- Я к вашим услугам, - обратился он к офицеру, командовавшему солдатами, и тот прогнусавил:
- Обыск...
- У вас, конечно, есть приказ... письменный... - осмелился спросить священник.
- Устный... - прогнусавил тот; нос у него был будто источен каким-то червем.
- Кредо, отдай им ключи и проводи господ.
- Незачем, - опять прогнусавил начальник, - незачем нас провожать, пусть сам отопрет двери, на которые мы укажем, вот и все.
- Иди, сын мой... - сказал священник. Танкредо, всхлипывая, успел шепнуть падре:
- Известите людей... ударьте в колокола!
Но священник сложил руки и ответил словами Христа:
- Regnum meum non est de hoc mundo... {Царствие мое не от мира сего... (лат.)} Не правда ли, учитель? - краешком глаза он заметил Пьедрафьеля, заглянувшего в ризницу.
- Падре!.. Падре!.. - прервал его учитель. - Мне очень нужно с вами поговорить... Где бы?.. По очень срочному и деликатному делу...
- Исповедальня - место достойное... - проронил священник сквозь зубы и пошел вперед, сопровождаемый Пьедрафьелем, который от страха даже встал на цыпочки.
- Скорее преклоните колени... - предупредил падре, но Пьедрафьель еще колебался. - Они идут!..
Услышав, что солдаты приближаются, Пьедрафьель так поспешно упал на колени, что, потеряв равновесие, ошалело ввалился в исповедальню - силы его совсем оставили - и прижался к священнику, опасаясь, что кто-нибудь его узнает. Он все-таки директор мужской школы, и если откроется, что он пришел на исповедь, то лекарство может оказаться опаснее самой болезни.
Однако солдаты, их начальник и пономарь свернули к винтовой лестнице, ведущей на колокольню, и начали цепочкой подниматься по ступенькам. Пьедрафьель с облегчением вздохнул. У него еще есть время, чтобы рассказать падре всю историю с алыми камелиями.
- С какими алыми камелиями? - переспросил его заинтригованный священник.
- А в газете. Не читали?
- Нет, не читал...
- По поручению одного непременного партнера в нашей компании, - вы понимаете меня?.. - священник утвердительно кивнул, - я передал учительнице Табай букет алых камелий, присланных на мое имя из столицы, а сегодня утром я узнал из сообщений в газете, что пароль бунтовщиков: "алые камелии"... Падре, вы должны помочь мне, вы должны сейчас же пойти в женскую школу и забрать букет, который эта глупышка, должно быть, хранит как зеницу ока!
- А где газета?
- У меня в кармане...
- Оставьте ее мне. Если я поспею вовремя, то букет этих цветов, название которых я даже не решаюсь произнести вслух, исчезнет.
- Да благословит вас господь! - воскликнул Пьедрафьель.
- Значит, мы поменялись ролями... - иронически заметил падре Сантос, поднимаясь и отряхивая полы сутаны, как он делал всякий раз после исповеди - ему казалось, что таким образом очищается от поведанных ему грехов, которые им воспринимались, как блохи и вши, переползающие на него, впрочем, порой это так и было.
- Говорят, будут обыскивать все селение, дом за домом... - твердил Пьедрафьель, следуя за священником, направлявшимся к своему дому.
- Вы сами убедились в этом, учитель; они начали с божьего дома - какое святотатство! - и, несомненно, придут ко мне, в дом служителя церкви...
- И в школу! - оборвал его Пьедрафьель. - И в женскую школу! Опасаюсь, падре, что если вы не пойдете тотчас же, то можете опоздать... Из-за этих проклятых цветов они смогут нащупать нить, и нас заподозрят...
- Вы всуе употребляете словечко, кое непристойно произносить.
- А газета?.. Вы идете без газеты...
Захватите с собой, она вчерашняя, - и из кармана Гирнальды в сутану священника перекочевал бумажный ком, донельзя смятый и замусоленный. - Покажите ее учительнице Табай, и пусть она уничтожит цветы, пока не нагрянули солдаты.
- Ну, этим пока некогда, - заметил падре Сантос, - они, должно быть, еще обозревают с колокольни селение.
- Что вы! По поселку рыщет целый батальон, караулы здесь, караулы там... Сегодня утром на рынке не было мяса! Даже на суп нечего было купить. Они на рассвете нагрянули к младшему Рольдану, который только что зарезал быка, и потребовали у него контрибуцию; несчастному пришлось отдать мясо. И хлеба сегодня тоже не было; в обеих пекарнях мало выпекли. Ни хлеба, ни мяса - не представляю, чем будет питаться бедный люд...
- Портулак...
- Нет его здесь, на голых скалах. А еще не разрешили пройти на рынок торговцам овощами и фруктами - перекрыты дороги. Объявлено военное положение!.. Ну, падре, идите, не теряйте... не будем терять времени... Если не другие, так эти же самые могут перехватить цветы - слышите, они уже спускаются с колокольни...
"Вся эта неделька в Серропоме, - как говорил потом учитель Гирнальда, - была ни на что не похожа: понедельник не похож на понедельник, вторник - на вторник, лишь со среды стало что-то проясняться, но только в пятницу, в полдень, отменили военное положение, и для войск, и для конной полиции было отменено казарменное положение, прекратилось грозное мелькание вооруженных людей на улицах и в округе".
Возвратившись от Пополуки несколько обнадеженной, Малена всю ночь просидела в директорской, так и не сомкнув глаз. Рассветало. Глаза у нее были красные-красные: столько она плакала, столько всматривалась широко раскрытыми глазами в ночную темь. Да и как зажмурить глаза, погасить два единственных огонька, освещающих ее мглу? Лучше видеть вещи такими, как они есть, чем затеряться во мраке. Услышав чьи-то шаги - в такой ранний час и в понедельник, - она надела темные очки, села за письменный стол и обвела взглядом директорскую - все ли в порядке? Мог появиться какой-нибудь представитель из министерства или инспектор. На письменном столе в вазочке, рядом с чернильницей и тетрадью, стоял букет ярко-красных камелий.
Когда Малена увидела, что ранним визитером был падре Сантос, глаза ее под траурными стеклами наполнились слезами. Не говоря ни слова, священник протянул ей газету. Во всю первую страницу крупным шрифтом было напечатано:

"АЛЫЕ КАМЕЛИИ"

Малена не знала, что взять - газету или цветы. Газету. Конечно же, газету. Бумага изгибалась пламенем в ее судорожно сжатых пальцах. Буквы прыгали перед глазами, строки сливались в сплошные черные полоски. Падре Сантос взял цветы. Алые камелии! Пароль заговорщиков.
- Этого букета... - произнес священник торжественно, словно заклинание, - здесь не было, никто его не посылал, никто его не получал, никто его не видел! Этот букет не существует и никогда не существовал!
Начался торопливый торг. Но разве она не была женщиной? И разве именно так, торгуясь, не обольстил женщину Люцифер? Если не букет, то хотя бы один цветок... если не один цветок, то хотя бы лепесток... она не просит большего... только лепесток... лепесток, хотя бы по л-лепестка...
- Опасно, дочь моя, очень опасно... Зачем тебе это?
- Чтобы проглотить!.. - внезапно вырвалось у Малены, и совсем по-сатанински, желая отомстить священнику за то, что он хотел отобрать у нее цветы, она бросила: - Чтобы причаститься...
- Причащу я тебя, доченька... причащу... - кротко ответил падре. У него промелькнула мысль: "Что еще могу сделать для этой несчастной души, если уж я поступился своей верой, приняв исповедь лукавого либерала?.. Хотя, впрочем, он не исповедовался!.."
Малена, зажав в губах лепесток, ярко-красный, как капелька крови, наклонила голову, чтобы скрыть слезы. Священник, спрятав букет в карман сутаны, поспешно вышел. Малена открыла глаза - увидела пустую цветочную вазу и большущие черные буквы на газетной полосе "АЛЫЕ КАМЕЛИИ"... Пересчитала буквы, даже кавычки... всего тринадцать. Тринадцать знаков... Не подумали об этом заговорщики... А быть может, подумали и именно поэтому избрали... Роковое число!.. Тринадцать знаков...
Шли минуты; она поправила волосы, протерла очки и вышла из директорской. Надо позвонить. Ей казалось, будто в набат она била, а это всего лишь школьный звонок. Появление отряда солдат, который был больше того, что обыскивал церковь, сорвало перемену. Прозвенел колокольчик, и в коридор ворвался радостный гомон девочек, с шумом и гамом выбежали они из классов - и тут же воцарилось молчание. Вовремя успел падре Сантос унести камелии! Солдаты пришли из мужской школы. Обыск. Классы, директорская, квартира директрисы, внутренние дворики, служебные помещения, кухня, дровяной склад, каждый закоулок, каждый заваленный старым хламом угол - все обшарили.
Самый молодой из офицеров, высокий, костлявый, в тщательно начищенных сапогах - отряд этот прислали из столицы, - перед уходом бросил через плечо:
- Все эти "учителки" разыгрывают из себя святош, черт знает кого!
- Заткнись, не то получишь пулю! - пригрозил ему другой офицер, хватаясь за кобуру.
- Какая тварь тебя укусила?.. Не о тебе же говорят... лучше присматривай за поселком, за людьми, за тем, что творится кругом, вот хотя бы за этим кобелем, что бежит там, видишь! И нечего влезать в разговоры настоящих мужчин.
- Тс-с-с... слышишь, заткнись, или тебе не жить на свете! - набросился на него другой офицер, видимо готовый перейти от слов к делу.
- А ну-ка, ну-ка! Могу доставить тебе удовольствие, только поспеши, а то весь пыл иссякнет. Должно быть, ты просто индеец... А я все равно буду утверждать, что среди этих "учителок" никогда не бывает смазливых, - ни груди, ни ножек, ничего...
- Замолчи же!.. - взмолился другой офицер, злость у него уже прошла. - Как подумаю об этом, так волосы встают дыбом, - подцепил вот... шагу не могу сделать!
- Это в тебе хворь говорит.
- Да, новая... Только появилась, и вот - извольте... - он передернулся от боли и процедил сквозь зубы: - Не пройдет - пущу себе пулю в лоб.
- Не будь идиотом, от этого вылечиваются! - вмешался молодой и, опасаясь, как бы его товарищ и в самом деле не застрелился, потребовал у него пистолет. - А ежели и не вылечат, то терпи, стисни зубы. В нашем мужском деле без риска не обойдешься...
- Откуда ты все это знаешь?
- Болею в тридцать третий раз... тридцать третий... только первая не излечивается... зато все остальные уже не страшны.
Как ни жаль было офицеру разлучаться с пистолетом, но в конце концов он передал его сержанту, который взамен оружия вручил ему пузатую флягу со спиртом.
- Глоточек успокоит боль, мой лейтенант.
- Спасибо, сержант... - И прежде чем приложиться к фляге, заорал: - Да будут прокляты все шлюхи и та шлюха, что их породила!
Пропустив первый глоток, он, не отрываясь, высосал всю флягу; тяжело вздохнул, попытался сделать несколько шагов, перегнувшись в поясе и широко расставив ноги.
Повозки. Люди верхом на лошадях. Прохожие. Деревья. Ветер.

Сеньорита директриса возвратилась в свою "траншею", как она называла письменный стол, и, вместо того чтобы писать, нервно забарабанила карандашом по бумаге - в такт часам, на-тик... на-так... в такт биению пульса, в такт течению времени... на-тик-так, а на бумаге возникали точки и черточки, словно отражение бесконечного ливня, звучавшего в ее ушах. Время от времени она спрашивала себя, не унес ли падре Сантос те самые алые камелии, которые она забыла в поезде много-много лет назад. Она покачала головой, но в мыслях не исчезало: а вдруг действительно... Камелии, забытые в поезде, были последней вспышкой ее первой любви, они обожгли неизвестного спутника, который годы спустя воскресил их, но воскрешенные цветы - это уже бушующее пламя, огонь страсти... это пароль заговорщиков...
Малена посмотрела на часы - они показывали половину двенадцатого, - стряхнула с себя оцепенение и поднялась. Опять пора позвонить в колокольчик. Девочки выходили из классов, внимательный взгляд директрисы провожал каждую ученицу - они уйдут домой, а она снова останется одна - наедине с собой в опустевшей школе.
Она вернулась в свою комнату. Послышались шаги прислуги. Она отвела глаза и взглянула на руки. Перед тем как уйти в столовую, где ее уже ожидала тарелка дымящегося супа, она подошла к постели, слегка взбила подушку, аккуратно положила ее на кровать. Подушка была ее подругой, и Малена лелеяла ее, потому что эта подушка слышала течение ее мыслей и непрекращающийся ливень в долгие бессонные ночи.

Звуки маримбы и разрывы хлопушек на похоронах мальчика-козопаса, который сорвался со скалы близ Серро-Брильосо, собрали на кладбище в Серропоме много народа. У этого пастуха брат учился в мужской школе, и поэтому на печальную церемонию прибыли важные персоны, такие, как падре Сантос, директор и директриса, учителя обеих школ.
Уже сотворена молитва по усопшему, уже произнесены последние благословения. Все ждали, когда кончат копать могилку - священник стоял между Маленой и Пьедрафьелем.
- Здесь мы можем переговорить... Есть новости?..
- Насколько мне известно, нет... - ответил Пьедрафьель.
- Значит, не поймали. По-моему, обошлось... Малена болезненно воспринимала эту безличную
форму, к которой частенько прибегал священник. "По-моему, обошлось..." - хоть ей и было приятно услышать, что полиции не удалось перехватить Мондрагона.
- Падре говорит так, будто держал пари, что он не уйдет... - заметила Малена.
- Дитя мое, ради бога! - Падре молитвенно сложил руки. - Ты скверно обо мне думаешь...
- К счастью, вовремя успели с букетом! - вмешался Пьедрафьель, и руки его, по обыкновению, глубоко ушли в рукава, а пальцы нащупали манжеты сорочки. - Самое печальное то, что офицер все-таки покончил самоубийством...
- Это который? - спросила Малена.
- Один из тех, кого прислали в Серропом. Как только вернулся в полк, пустил пулю в рот.
- Бедняга, его могут заподозрить в соучастии, - пробормотал падре.
- Если бы его заподозрили, давно бы расстреляли, - сказал Пьедрафьель, - хотя, впрочем, не все ли равно...
- Нет, сеньор учитель, тот, кто идет на расстрел, получает причастие капеллана!
- Какое утешение... переодетый стервятник причащает!
Раздавшийся вблизи оглушительный взрыв двух ракет-хлопушек, взлетевших ввысь и возвестивших о том, что тело мальчика опускают в могилу, прервал спор между священником и учителем. Падре Сантос ограничился красноречивым жестом, означавшим, что сутана все же лучше, чем ослиные уши или рога черта на голове.
Осталось лишь утоптать землю на свежей могиле, укрепить крест в груде камней и - что значительно тяжелее - уйти отсюда, оторвать от маленького холмика мать, которая будто пустила корни рядом с останками своего малыша. Ничто не пускает так быстро и так глубоко корни, как горе. Пришлось оттаскивать ее силой. Мать сопротивлялась, она не могла расстаться с одиноким крестом, на перекладине которого было написано имя: "Венансито"...
Пономарь подошел поздороваться с Маленой у самых дверей дома священника. Пьедрафьель простился с ними в воротах кладбища, и лишь Малена и Танкредо сопровождали священника до его дома, и тут его поджидали. Лицо Танкредо с широкими и толстыми губами улыбалось; ботинки у него больше ступней, штаны длиннее ног, голова шире туловища, а волосы - настоящая копна. Что-то пережевывая, пономарь протянул:
- Тут Кайэтано Дуэнде искал...
- Кого, меня?
- Да, сеньорита...
- Не сказал зачем?
- Нет, не сказал.
- А вы не знали, что я на похоронах?
- Сказал ему, но он только головой помотал и был таков...
С дерева сорвалась стайка голубых кларинов и взмыла к церковной колокольне. Малена спросила:
- А эта ива, чья она?
Танкредо посмотрел на сеньориту Табай с некоторым недоверием, не понимая, что она - смеется над ним или просто рехнулась. Как это понимать, чье дерево?!
- Чья? Ничья, сеньорита, своя собственная... Как вы принадлежите себе, так и дерево...
- Я неточно выразилась... Хотела узнать, принадлежит ли эта ива кладбищу или церкви.
- Выросла она на кладбище, а ветви перебросила к церкви...
- Как она прекрасна...
- Прекрасен только господь бог!
- Что же это падре не возвращается?..
- У вас к нему дело?
- Просил подождать...
- Пойду и напомню ему, а то он подчас забывает... и... - остальное Танкредо пробормотал уже себе под нос, - ...тем более, что ждет его какая-то ненормальная, еще спрашивает, чьи деревья... Боговы, чьи же еще они могут быть!.. Да и этот сеньор священник тоже, пожалуй, тронулся: всякий, кто много читает, в конце концов приходит к тому, что почти ничего не знает...
Малена подошла к иве и прислушалась к шепоту ее ветвей, вздрагивающих, как ее собственное тело; она смотрела на иву, приоткрыв губы, и что-то молча говорила ей - дыханием, взглядом, биением пульса. Да, она обращалась к ней, благодарила ее за помощь любимому в ту ночь, когда рядом проходил патруль и когда Хуан Пабло услышал вынесенный ему приговор. Любимый был здесь, под этими ветвями; в ту ночь она выгнала его из дому, а эта ива, выросшая среди мертвых, дала ему, живому, приют... Но если бы она не выгнала его, не сказала: "сейчас я хочу, чтобы ты ушел", его бы схватили...
Стараясь скрыть волнение - только она и Пополука знали об иве, - Малена вместе с падре Сантосом направилась к школе.
- Я получил свежие газеты, но не хотел тебя тревожить, - на ходу сказал ей священник.
Малена от неожиданности оступилась и, стараясь скрыть волнение, произнесла:
- Его схватили?
- Нет, дитя мое, нет, не произноси таких слов. В газетах сообщается, что усилена охрана на границах и что всех участников заговора вчера вечером приговорили к смерти. Завтра казнь.
- Его арестуют и убьют, объявят, что он убит при попытке к бегству, - и никто ничего не узнает...
- Выбрось это из головы; это скомпрометировало бы правительство!..
- Скомпрометировало правительство?
- Пойми, дитя, правительство, как все правительства, пришедшее к власти с помощью насилия, считает, что авторитет и террор - это одно и то же и ничто так не терроризирует, как смерть, но здесь - особый случай. Меня пугает другое... - Падре вытащил платок и вытер пот с лица... - Прикончат кого-нибудь на дороге и заявят, что это был он...
- Прошло уже двадцать семь дней, - вздохнула Малена, - двадцать семь суток, считая с сегодняшним днем! Удивительно, как я до сих пор не сошла с ума...
- Господь всемогущ, уповай на его милосердие!
- А вы святой человек, падре!
- Не кощунствуй!.. Свят только господь бог!.. Оставить тебе газету?
- Раз там нет ничего о Хуане Пабло, не надо. Занесите их директору Гирнальде, он жаждет новостей...
- Наш сообщник!.. - рассмеялся священник. - Ну и ну!.. Либерал с претензиями, он прямо-таки извелся из-за этих цветов. Не поверишь, похудел настолько, что одежда на нем болтается. Всякий раз, как он меня видит, умирает со страху, что я принес плохие вести.
Незаметно спустился вечер. Пахнуло дождем - где-то очень далеко, на побережье, хлынул ливень, - но шум ливня, казалось, отдавался в ее ушах. Простившись со священником, Малена с удивлением заметила, что в школе тихо. Она и забыла, что сегодня суббота и занятий нет.
- К вам пришли, сеньорита директриса, - сказала ей уборщица.
По субботам в школе производилась основательная уборка: длинными щетками, похожими на пальмы, снимали со стен паутину, внутренние дворики мыли с такой же тщательностью, как посуду. Заботливо убирали веранду, где по воскресеньям собирались друзья сеньориты директрисы. Поломойки усердствовали изо всех сил, чтобы все блестело, как церковный дискос; ведь сюда приходит падре, смущенно думали поломойки и старались замолить грехи, в которых еще не успели исповедаться.
Малена остановилась, недовольная: она принимала только в служебные часы, а ведь сегодня суббота.
- Кто меня спрашивает? - раздраженно спросила она.
- Какой-то мужчина...
- Мужчина?
- Да, мужчина. Он уже давно ждет...
- Ваш покорный слуга... - раздался за ее спиной хриплый голос, да, знакомый голос, но она слышала его очень давно.
Кайэтано Дуэнде! Он подошел, поздоровался.
- Ничего, что я без предупреждения?
- Ничего, Кайэтано. Я очень благодарна вам за то, что навестили. Столько времени прошло с нашей встречи! Проходите.
- Я хотел добраться до Серропома на рассвете, но не получилось. Сон меня одолел, не смог пойти по утренней заре, добрел по вечерней. Слава богу, очень рад, что вижу вас в добром здравии!
- Входите, присаживайтесь! Сам Кайэтано Дуэнде! Проходите. Здесь у нас директорская. Присаживайтесь, пожалуйста, вон там можете положить вашу шляпу.
- Нет, барышня, шляпа всегда при мне. Ну, как поживаете? Мне кажется, что только вчера я привез вас на двуколке в Серропом... Вы были такая нежненькая, как роза без шипов, верно?.. И школы тогда не было, помните?.. Поштукатурил комнатенку Соникарио Барильяс - вот вам и школа... А вы тогда жили у Чанты Веги, царствие ей небесное. Не довелось ей умереть здесь, уехала на чужбину - там и окончила свои деньки. Оставила сынка, да вы его знавали, Понсио Суаснавар, он, правда, скорее был сыном некоего Пансоса, к слову сказать, было у нее еще трое сыновей, - чтобы уж подвести счет грехам... Был тогда и тот Кайэтано Дуэнде, такого-то помните?.. Я сказал "тот", потому как теперь я другой; и тот же самый, и вместе с тем другой, - ведь у всех у нас, дуэнде-домовых, так водится: мы и разные, и в то же время одинаковые; и так всегда, кроме праздника всех святых - этот день считается днем и всех дуэнде. Так уж повелось, что у каждого дуэнде есть свой святой, который его преследует, а у каждого святого есть свой домовой, который его защищает, и ежели в день всех святых собираются все святые, то собираются и все домовые... (У Малены закружилась голова... Чанта Вега, Кайэтано Дуэнде, китаец, остановка у флажка, там, где не было станции, и телеграмма... ах!) Вспоминаете... только сошли с двуколки, как прибыла телеграмма, вы распечатали ее и подумали, что это не вам, а оказалось, вам, но не от того, от кого ожидали. Добро пожаловать прошлое, забытое, которое в один прекрасный день является вдруг новым, как бывает, когда наешься грибов нанакасте!..
Малена все увидела заново. Она уже не сидела за своим письменным столом, а покачивалась на сиденье таратайки, впереди восседал Кайэтано Дуэнде - спина словно гора, шляпа как облако, окутавшее гору, - и плел всякие небылицы...
- Помнишь, я сказал тогда, что звезды - это золотые замочные скважины и твои пальцы - ключи к этим скважинам?.. Пока не исполнилось, но скоро исполнится. Выйдешь вместе со мной на плоскогорье и увидишь, что горы колышутся под ветром, словно развернутые знамена...
Малена вскочила - лишь сейчас она сделала то, что ей так хотелось сделать еще одиннадцать лет назад, когда этот человек вез ее с остановки, где алел флажок, на высоты Серропома: вскочить, спрыгнуть с таратайки, остаться на месте, не ехать дальше... Опершись о письменный стол, а точнее, вцепившись руками в край стола - ей казалось, что таратайка, раскачиваясь, катится над обрывами и тенями, - Малена предложила ему чашку кофе. Ее безудержно потянуло глотнуть свежего воздуха.
Издалека донеслись детские голоса - начиналась спевка хора. Она направилась туда чуть ли не бегом, опасаясь, что Кайэтано Дуэнде последует за ней.
- Сеньорита! - позвала она у двери учительницу Кантала. - В директорской сидит... - ей хотелось сказать - домовой, - один сеньор, позаботьтесь, пожалуйста, чтобы его угостили кофе, и передайте, что меня вы- звали по срочному делу. Неужели нельзя уставшему человеку отдохнуть хотя бы в субботу? А тут приходится принимать посетителей с улицы...
- С большим удовольствием, сеньорита.
- Простите, что прервала вас, но я просто в отчаянии. Этот человек напомнил мне о прошлом, о дне моего приезда сюда.
- Иду за кофе...
- Можно попросить девушку, чтобы принесла...
Малена добрела до своей комнаты, точнее - до своей кровати, бросилась на постель и тут же вскочила, ей представилось, что это не койка, а таратайка, на которой она приехала в Серропом, только на этот раз повозка увозила ее мертвую, бездыханную. Дуэнде - на козлах, со своей несносной улыбкой зеленого кипариса, - да, да, кипариса, - расползающейся по лицу, со своим взглядом зеленого кипариса, - да, да, кипариса, - струящимся из глаз, и с кипарисовой зеленоволосой, подстриженной ножницами рощей на голове... Бездыханная? Мертвая, нет! "Ни за что!" - закричала она и подбежала к зеркалу... Но зеркало ничего ей не сказало. Пустое стекло. Напрасно стремилась проникнуть она сквозь тонкий стеклянный лист, туда, к тому, что кроется за зеркалами жизни... Дыхание... ее дыхание скажет, мертва она или жива... Она вздрогнула, увидев свое отражение, вначале туманное, но постепенно становившееся все более явственным, все четче вырисовывавшееся в дымке ее дыхания... Ах, если бы можно было протянуть руки сквозь зеркало, дотронуться до себя, ощутить себя, почувствовать себя!
- Сеньорита директриса!
Голос учительницы отвлек Малену от зеркала. Она; едва успела надеть темные очки. Чешуйчатая оправа словно два звена цепи, изъеденной морской солью.
Ана Мария Кантала стояла у двери с чашкой кофе в руке.
- В директорской, вы сказали мне, сеньорита? Там, никого нет...
- Но я оставила его там. Может быть, ушел.
- Как же он мог уйти, если дверь закрыта на ключ?
В сопровождении учительницы Малена вошла в директорскую - Кайэтано Дуэнде исчез.
- А что, если он еще и нечист на руку?..
- Нет, сеньорита, об этом не беспокойтесь. Он очень хороший человек и заслуживает полного доверия. Это возница, что привез меня в Серропом много лет назад... Что со мной? Я старею...
- Что вы, сеньорита!
- Мне было, Ана Мария, девятнадцать лет, когда я приехала сюда директрисой смешанной школы... это было одиннадцать лет назад... Но, простите, я прервала ваши занятия... продолжайте. Мой посетитель, очевидно, пошел выпить кофе на кухню.
- Нет, нет, сеньорита директриса, я должна унести посуду.
- Ну что вы, дайте мне чашку, дайте - все будет в порядке. Я найду его, он, очевидно, беседует на кухне с девушками. Тогда он поймет, что я ищу его, чтобы угостить кофе. Нельзя было оставлять его одного, ведь он пришел поговорить со мной.
- Ну если так, сеньорита, - учительница передала ей чашку. - Я хотела сама ее унести.
Что произошло в школе, сразу трудно было понять. Ах, вот что: исчез попугай. Он терзал всех каждый час и каждый день, а по субботам просто неистовствовал. По всей вероятности, это из-за тишины в школе - ему не хватало гомона детских голосов.
Не найдя Кайэтано Дуэнде на кухне, Малена спросила, не видел ли его кто-нибудь из прислуги.
- Да он, похоже, проходил, - ответила ей одна из служанок.
- А это кто? Гойя?
- Нет, сеньора Грехория моет посуду на кухне. А я - Николаса Турсиос. Совсем недавно был тут этот сеньор, в летах. Сказал, что вас уже видел, что вы хорошо выглядите и что он уходит. Говорил он с сеньорой Гойей...
Появилась другая служанка, вытирая фартуком мокрые по локоть руки.
- Так и сказывал. Вот как говорит Кулача. Сказал, что он вас повидал, что у вас все хорошо, сказал, что уходит. Я даже проводила его. Он попрощался и почему-то дверь припер снаружи.
- А я ищу его, чтобы угостить кофе...
- Кулача, да помоги же, возьми чашку из рук сеньориты, не стой столбом! - приказала Гойя и пробормотала себе под нос: - Клянусь, что выпьет, насчет питья да еды - цены им нет. Уж на это-то они способны! - Затем она обратилась к Кулаче: - Поставь чашку в таз с грязной посудой и начинай вытирать тарелки. Вытирай и складывай кверху дном, одну на другую.
- Чем выливать кофе, лучше выпейте, - заметила Малена, - кстати, к нему еще никто не прикасался.
- А хоть бы и прикасался! Правда, Кулача? Для голодного нет на свете черствых крошек. А такие молодые, как она, всегда голодны. Природа-то приказывает, ничего не поделаешь. "Хошь не хошь, а поезжай, раз взобрался сюда", - говорит седло всаднику!
- Да благословит вас бог, сеньорита, я лучше выпью, он еще горяченький! - радостно поблагодарила Кулача и, отойдя с кофе в сторону, процедила сквозь зубы: - Ежели старая Гойя не ясновидящая, значит, ведьма. Как она угадала, что мне хочется кофе? По ночам окуривает дом отваром из смоквы или при лунном свете разложит на черной тряпке белые кости и разговаривает с попугаем, будто он человек... а сейчас... пропал этот попугай, летает где-то, и лучше бы не возвращался, что ни говори - вредная птица...
- Сеньорита! - воскликнула Гойя, оставшись наедине с директрисой. - А ведь это был Кайэтано Дуэнде...
- Знаешь его?
- Он-то меня не знает, зато я его знаю... Скажу, прямо... он зарабатывает себе на жизнь тем, что помогает контрабандистам или тем, кого преследует полиция. Мало кто знает так, как он, подземные ходы, что ведут прямо на побережье... Но... что это... Я говорю о Кайэтано Дуэнде, а сама даже с ним не попрощалась...
- И мы тоже не попрощались.
- Ежели он вернется, не показывайте виду, что я вам что-то о нем рассказала. Чудодейственным образом проводит он их по подземным переходам. Вы, право, удивитесь, когда узнаете, что рассказывают о нем. Конца-краю этим историям нет. Только одному ему ведомо, где века, тысячелетия назад лава прошла под этими горами... Как никто, он знает пещеры... подземные ходы, в незапамятные времена пробитые лавой в горах.
- Странно, столько лет живу здесь, ни разу об этом не слыхала, - задумчиво проговорила Малена, и мысли понеслись со скоростью пылающей крови. Пещеры... подземные переходы... ходы, что ведут на побережье... полицейские... патрули... кавалеристы... живым или мертвым... живым или мертвым... Кайэтано Дуэнде... где этот человек?.. Кайэтано Дуэнде... подземные ходы... подземные ходы, что ведут на побережье... живым или мертвым... сказала бы ему... Кайэтано Дуэнде...
- В Серропоме все об этом знают, да помалкивают, сеньорита. Это тайна, ежели проболтаешься, язык отсохнет. Вам я рассказала, зная, что вы никому не расскажете, но, простите меня, пусть это останется между нами. Я-то все это вот откуда знаю... Овдовела я, когда еще была молоденькая. Потом вышла замуж за Селестино М_о_нтеса, который был точь-в-точь как мой покойный муж, да, такой это был мужчина, что из-за пропавшего коня, у которого, говорят, был хозяин, прикончил он одного из конной полиции, - тот потребовал с него бумаги о купле-продаже. И если бы не Кайэтано Дуэнде, - пошли ему господь бог долгую жизнь! - если бы не вывел он его подземным ходом, то схватили бы мужа. А уж как его искали! Будто иголку. Сожгли у нас ранчо. Я, спасаясь, скатилась с горы, спряталась в овраге, заросшем кустарником. Чуть было не убилась. Помер только младенчик, на сносях я была.
- И его не схватили...
- До сих пор удивляюсь, сеньорита, как только вспомню, что ускользнул он у них прямо из рук да и скрылся под землю! Конная полиция вдоль дороги, облавы, засады, пыль, пули, а Селестино Монтес - там, где только покойникам место.
- Выходит, родился заново.
- Вот и я так думаю, и родился, поди, под другим именем! В другом государстве, и, может, с другой женой. Мужчины все норовят сменить законную жену, представился бы только случай... Да что же случилось с попугаем?.. Кулача! - окликнула она девушку, вытиравшую тарелки. - Поищи-ка Таркино, куда он запропастился? Куда он мог подеваться, не мелочь все-таки, чтобы пропасть без следа!
Девушка пошла было к двери, но у порога остановилась:
- Вспомнила. Старикан, что бродил тут, унес его. Да вон он идет сюда вместе с попугаем!
- Ну и причуды у этого Дуэнде! - вздохнула Гойя, идя навстречу Кайэтано Дуэнде. - Гулять с попугаем, как со своим приятелем, вместо того чтобы пригласить нас на прогулку!
- Передайте Кайэтано Дуэнде, - остановила ее Малена, - что я жду его в директорской...
- Но без попугая, сеньорита, без Таркино... кто же может выдержать сразу и попугая, и болтуна!
Малена быстро прошла в кабинет и с нетерпением стала ждать Кайэтано Дуэнде. Слышались чьи-то шаги. Казалось, что шаги Кайэтано Дуэнде. Но он не приходил. Не приходил. Так-таки не приходил. Однако Малена слышала его шаги. Слышала. Слышала... Слышала, эхом отзывались они в сердце... Она предложит этому человеку любую цену, лишь бы спасти любимого, вывести подземным ходом к побережью. Снова послышались шаги, но они не дошли до двери. Неужели это лишь обман слуха?.. В двери из мрака возник живой реальный образ. Он вошел в комнату, шаги его звучали по полу, вот он уже у письменного стола... Но звуки гасли, как только она хотела просить Кайэтано Дуэнде спасти его... живым или мертвым... качается маятник туда-сюда... живым или мертвым... живым... живым... живым. Отзвуки шагов слышатся среди книг в библиотеке, звенят в электрической лампочке, в графине с кристально чистой водой. И с потолка, будто внезапно расколовшегося, она услышала... нет, это не Кайэтано Дуэнде... это разверзся потолок - и раздались слова:
- _Алые камелии_!..
Пароль заговорщиков в устах Кайэтано Дуэнде означал многое. Все смолкло - не стихло только ее сердце, не стих маятник часов, продолжал отстукивать ее карандаш... а Кайэтано Дуэнде, усевшись напротив нее в кресло, подошвами своих башмаков растирал песчинки какого-то подземного хода.

XIII

Малена суетилась. Во что бы то ни стало надо успеть все сделать в субботу. Этой же ночью она пойдет с Кайэтано Дуэнде, а возвратится завтра, в воскресенье, под вечер. С собой нужно будет захватить чемоданчик или лучше брезентовую сумку - в нее, конечно, войдет больше. Под руку попал чемоданчик. Как назло не закрывается. Если перевязать шпагатом?.. А вот и сумка - оказалась под грудой бумаг. Пожалуй, удобнее все-таки сумка.
Малена ходила из директорской в свою комнату и обратно - боялась, не забыла ли чего. Ключи в руках: отпирала там, запирала здесь. Деньги. Собрала все бумаги, что были в письменном столе. Переворошила библиотеку, разыскивая какие-то книги. Решила сменить туфли, накинула на себя пальто, большим платком покрыла голову. Черкнула несколько слов учительнице Кантала. Пошла в кладовую: набрала консервов, бутылок, галет - всего понемногу.
Ее опередил Кайэтано Дуэнде. Заглянул на кухню - красноватые пристальные глаза точно угли из-под пепла - и предупредил сеньору Гойю, что отправляется вместе с сеньоритой директрисой.
- Вот я и пришел проводить сеньориту на прогулку в горы, - вполголоса сказал он. - С Пополукой совсем плохо. Болеет он. Водянка...
Гойя не совсем еще очнулась от сна, веки ее слипались. Она протяжно зевнула.
- Водянка?.. Аве Мария! Да ведь от этого помер... - имя покойника она так и не успела произнести - одолевал сон, и, сокрушенно качнув головой, повторила: - Да, да, так и есть, от этого самого помер...
И уже не слышала она, как Дуэнде, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить уборщиц и спавшего на жердочке попугая, осторожно открыл дверь; не слышала, как из школы вышла Малена; не слышала, как удалялись их торопливые шаги...
- В темноте нет расстояний. Хоть это путь и неблизкий, мы скоро придем, - подбадривал Кайэтано Дуэнде свою спутницу, иногда замедляя шаг, чтобы она не отставала.
Шагая впереди, Кайэтано Дуэнде говорил:
- Великая черная лава создала потайные ходы... А молнии и подземные реки, будто водяные змеи; тоже прокладывают свои пути, каждая на свой манер. Каким же путем мы направимся? Мы не пойдем по путям большой черной лавы, которые выходят на другую сторону гор, к побережью. Мы изберем путь Молнии и путь Водяной змеи и дойдем до Пещеры Жизни, там он нас и ожидает.
Малена озирается по сторонам: вдруг за ними следят, вдруг их задержат, вдруг не дойдут они до условленного места, - шагают ноги, шагают ноги, да, да, шагают ее ноги, да, шагают ноги, шагают... освобождены от пут лошади... громко звучат голоса... распахнуты настежь двери... свободны шаги... вольны облака... а ее ноги шагают, шагают без остановки, и не слышит она слов Кайэтано, с которым договорилась, что по улицам Серропома он пойдет впереди, на определенной дистанции, делая вид, что не имеет к ней отношения. "Не потерять бы из виду Кайэтано Дуэнде", - думала Малена. Однако вскоре она сбилась с пути; слабы ее глаза, ничего не видят во мраке. И все же она шла, не видя, а скорее догадываясь, что где-то впереди Кайэтано Дуэнде. К Гроту Искр - прямо на юг. Ноги ее несли по расплывчато-туманному и в то же время ясному, как Млечный Путь, селению; когда выплыли из тьмы очертания церкви Голгофы, Малена подумала о падре Сантосе, не увидит он ее на восьмичасовой мессе в воскресенье утром. Будет беспокоиться. Не хватит ему возгласов "Dominus vobiscum" {"Господь с вами..." (лат.) - обращение священника во время богослужения.}, чтобы, еще и еще раз обращаясь к прихожанам, обвести их взглядом - не пришла ли она. Зайдет в школу. Спросит. Ему скажут, что она у Пополуки. Но вот они уже миновали Голгофу - ветер гудит в колоколах ливнем спящего металла, - миновали дом священника с каменной оградой и широкой каменной скамьей; каскадами падает завеса ивы, под которой Хуан Пабло провел ночь и где узнал из уст начальника патруля, что его разыскивают живым или мертвым. Дойдя до угла, они вошли на кладбище, и вдруг стало оно раскачивать свои кресты и надгробия, словно пытаясь преградить им путь. Впереди, сзади, по сторонам, близко и далеко кружились кресты под небом, в котором мерцали горящие свечи - звезды.
И не только кресты, но и уличные фонари, и разбросанные вдоль дороги камни, и белеющие домишки окраины, и последний мост, и темные хижины, и ветви деревьев - все кружилось вихрем над головой Малены, и ей уже казалось, что ее ноги - внезапно вытянувшиеся, точно столбы дыма, - отрывались от ступней с каждым шагом по земле - теплой и насыщенной глухим ропотом прорастающих корней и проползающих червей, по земле, ступенями уходящей вглубь, к царству камня, в котором прорубила путь молния.
Несмотря на столь странные ощущения, сознание Малены было ясным. Она догадалась, что неподалеку от сухого каменистого склона, круто обрывающегося в овраг, прикрытый сучьями и сваленными деревьями, находится вход в темный провал. Грот Искр.
Неожиданно на кончике пальца Кайэтано Дуэнде вспыхнул огонек, брызнули искры, поднялся дымок.
- Не думай, сеньорита, что это горит мой большой палец. Это только так чудится, это не палец, а палочка из сосны окоте, первая из пятидесяти, которые я заготовил в дорогу. Этого нам достаточно на весь путь, и даже останутся. По пять рук в каждом кармане моей куртки. Я зажег первую, потому что мы уже вступили на наш подземный путь. Раньше этого нельзя было делать. Прости, что заставил тебя идти в кромешной тьме, ты даже не знала, куда ногу поставить, но...
- Мне думается, это было необходимо, мало ли кто мог заметить свет и пойти за нами...
- Не только поэтому... Вступая в потайной ход, нельзя зажигать огонь... Нельзя зажечь даже такую палочку, как смолистое окоте. Ударит гром, и поразит молния.
Они продвигались под мрачными сводами, сужавшимися и уходившими вдаль, зигзагообразный путь был словно пробит молнией в скалах, стало заметно холоднее, преследовал неприятный запах серы, сверху угрожающе надвигались какие-то огромные темные пятна. Малена дотронулась до одного из них вверху, над головой, и убедилась в том, что пятна неподвижны; это только мерещилось, что они перемещаются, скользят по своду, - оттого что двигались огни.
- Окоте, зажженное под землей, светит ясным лунным светом, - заметил Дуэнде, - желтым светом, поскольку луна дает соснам смолистый сок, который горит золотистым пламенем. Лучшее окоте из тех сосен, что росли под луной и напились терпентина...
Пятна продолжали надвигаться, плыли над головами, похожие теперь уже не на тучи, а на огромных зеленых жаб, гигантских медных пауков, металлических рыб в водоеме, обрамленном песчаником. Дивные узоры из минералов и фульгуритов. Малена рассматривала и классифицировала их, чуть ли не называя вслух вещества, входившие в их состав - ей казалось, что так легче сохранить ясность ума и уверенность в себе.
Тоска одолевала ее. Может быть, сказывалось пребывание под землей - сейчас они шли анфиладой длинных и узких переходов. Она старалась вспомнить скудные школьные познания, чтобы не утратить ощущения реальности мира, хотя казалось излишним убеждать себя в том, что эти пещеры образовались под влиянием атмосферного воздействия, кропотливой работы подземных рек, вулканических извержений или от удара молнии. Тоска не покидала ее. А может быть, говорили тревога и страх, она боялась опоздать или разминуться с ним в этих темных лабиринтах, где достаточно угаснуть язычку пламени, чтобы все погрузилось в беспросветный мрак, в котором невозможно найти друг друга. Она шла - прикованная к пламени, как к собственной жизни. Не отрывала глаз от смолистого факела, а в душе кипело раздражение против проводника: пятьдесят щепок воспламеняющейся древесины - так мало! Огонь поглощал их как терпентин. Почему же старик не предупредил ее?.. Почему она не захватила электрический фонарик... не подумала об этом... или большой фонарь, что вывешивается перед школой в дни праздников, или, на худой конец, хотя бы масляную лампочку из кухни... Что, если они не дойдут до места встречи... затеряются в темноте... на полпути?.. Но как заговорить об этом, если на губах печать страдания?..
- Теперь вглуу-у-у-у-убь!.. - подал голос Кайэтано Дуэнде; его мучила одышка, и, прогудев эти слова, он поднял руку с горящим факелом.
Эхо повторило отзвук. Пламя закоптило свод галереи, в которой повсюду белели скелеты животных, казавшиеся кусками известняка. Время от времени под каблуком Дуэнде хрустели кости, ребра, челюсти, рога... Он не спотыкался о них, а просто наступал на них и растаптывал... Покончить с этими ископаемыми, это - дозорные смерти...
Мрак, который их окутал, можно было сравнить лишь с царившим здесь глубоким молчанием. Они медленно продвигались вперед, свет факела отбрасывал их тени. Дойдут ли они? Скоро ли, нет ли? Может случиться, они не дойдут, не дойдут, не дойдут никогда. Порой Малена начинала терять контроль над своими нервами, силы покидали ее и на висках выступал холодный пот, но она думала _о нем_, ожидавшем ее где-то здесь, в этом подземном мире, и силы возвращались к ней. Она шла, чтобы увидеть и услышать _его_. Чтобы увидеть и услышать _его_, она обратилась к Дуэнде, в руке которого горит окоте, одна лучина за другой.
- У каждого своя тень пляшет, - размышлял вслух Дуэнде, - забросишь тень за спину, а она пляшет и пляшет... И никак от этого не уйдешь, ночью даже по дороге мертвых не пойдешь без света, а как только задрожат языки огня, так тень и начинает плясать и все равно что горе - даром что ничего не весит - нарастает и прижимает тебя к земле. Иной раз ты торопишься, а она танцует... другой раз у тебя серьезное дело, а она приплясывает... порой не до веселья, а она пританцовывает то спереди, не давая прохода, то сзади, и приходится тащить ее за собой, чтобы она прекратила плясать, а то пританцовывает сбоку, и приходится спешить за ней и плясать вместе с ней, - и пляской увлекать ее за собой, и это-то и есть самое плохое, - приходится идти, вот как сейчас, шагая и пританцовывая, шагая и пританцовывая...
Так они шли, ноги их вышагивали, а тени их приплясывали под музыку лающих языков пламени, разбрасывавших охапки огненных листьев. Ноги их вышагивали, а тени приплясывали в такт размеренному ритму пламени, вздыхавшему, как спящая пума... ноги и тени против теней и ног. Тени, вздымаясь, обрушивались на них со скоростью черных молний, скользили по вогнутым экранам сводов, рассыпаясь дождем ресниц, а на полу извивались сверкающие гремучие змеи... ноги и тени против ног и теней, взлетавших, как кузнечики, на плечи... паривших над головами, как птицы с траурным оперением... Так они шли... так они шли... так они продвигались вперед, несмотря на грозные тени и головокружение... Тела их словно распадались на частицы, и эти частицы танцевали... руки и ноги реяли в воздухе... головы и руки парили... сталкиваясь друг с другом... Все смешалось... Он с ее головой... она с его руками... его тело без головы... ее - с двумя головами... он с четырьмя ногами... она с четырьмя руками... от нее только голова... без торса... без ног... без рук... только голова... а затем все вместе в целости... так же как и раньше... будто они вовсе и не плясали... Так они шли... так они шли... так продвигались вперед, несмотря на грозные тени... тени-каннибалы с огненными зубами, пожиравшие друг друга... так шли они... так продвигались вперед...
Дуэнде остановился и зажег новую лучину окоте, - уже сожжены четыре руки - двадцать лучин красноватого дерева. Оставалось только тридцать. Надо прибавить шагу.
Прибавить шагу?
Разбитая, окоченевшая Малена, спотыкаясь, шагала вперед, не понимая, куда ступают ее ноги, опираясь о стены ладонями, локтями, руками; затылок раскалывался от боли, ломило в пояснице - идти приходилось нагнувшись, чтобы не удариться головой, на губах какая-то влага с привкусом дыма окоте, ее знобило, она нетерпеливо ждала очередного поворота, но за ним открывалась другая галерея, а за ней - опять поворот, а за тем поворотом - еще галерея. Этой цепи поворотов и галерей, казалось, нет конца... сопротивляться... собрать все силы... быть может, уже недалеко... там... где-то там... а тени пляшут... да... да... прав был Кайэтано Дуэнде... вот им сейчас невесело, а тени пляшут...
Порыв свежего воздуха унес пламя; на кончике окоте осталась прядь белого дымка. Они вышли на поверхность; трава в ночной росе; видны звезды, здесь пахло ночью и ощущались объятия ветра. Однако эта передышка была мимолетной, недолго ступали их ноги по земле - надо было обойти гору - ноги шагали сами по себе, надо было обойти ее еще раз - и снова шагали ноги сами по себе, надо было обойти ее еще и еще раз; трижды окружили они гору раскаленными следами, пока не заставили ее закрутиться, закрутиться с завыванием волчка - койота, пока не заставили ее исчезнуть. Перед ними неожиданно разверзлась земля, открылась окутанная туманом брешь, и ноги, ступавшие сами по себе, вновь зашагали по лабиринтам подземелий.
- Этот вход проложен уже не молнией, - объяснил Кайэтано Дуэнде, разжигая факел из окоте в галерее чешуйчатых зеркал, раздробивших огоньки пламени тысячами дождевых капелек, - и вот по чему я это определил. Это не изломанный путь Молнии... а спокойный - путь Водяной змеи... Здесь промчался водяной смерч, пробуравил скалу своим телом, чтобы дать нам пройти этой галереей дремлющей чешуи... Еще немного, и мы попадем в Пещеру Жизни, но перед этим будет опасный переход, где придется зажечь сразу девять больших лучин и сказать: "Да спасет нас Волшебный факел!.."
Все так и было, как предсказал Кайэтано Дуэнде. Перед тем как подойти к Пещере Жизни, они разожгли лучины Волшебного факела и чуть ли не ползком прошли опасный переход среди скал, покрытых раскачивающимися летучими мышами и вампирами, то ли живыми, то ли мертвыми, - заплесневевшие тела и распростертые кристаллические крылья.
- Самое опасное под землей, - продолжал Дуэнде, - остаться без света. Легко спасти окоте, когда ветер гасит пламя... Достаточно заслонить огонь рукой или шляпой. Но трудно уберечь пламя под землей от влажного мрака, высасывающего свет. Вот тут-то и приходится ломать голову, что сделать, чтобы мрак не съел пламя. Очень опасно также, если погаснут тени путников, а во мраке затаился обрыв, вот такой, как здесь. На краю пропасти опасней сорваться тени, чем живому человеку, это уж известно... человек, у которого тень сорвалась в пропасть, теряет _равновесие судьбы_...
Малена подошла ближе к старику, напуганная больше его словами, чем расщелинами, распахивавшимися под ее ногами, - черными, красноватыми трещинами, широкими и глубокими, похожими на корни деревьев, деревья пропастей мрака, выросшие в подземной ночи. А что, если _он_ не позаботился о своей пляшущей тени, та свалилась в обрыв, и _он_ не дойдет до места встречи...
- Если почувствуешь, что у тебя под ногами шевелятся камни, не пугайся, - предупредил Малену старик, подняв факел. - Если заметишь, что камни валятся тебе под ноги, если они захотят отвести твою ногу в сторону, не пугайся, и не кричи, и не наклоняйся, чтобы услышать, как они падают... не смотри вниз и не оборачивайся, смотри только вперед! Вот доберемся до Пещеры Жизни, откуда начинается большое...
- Но мы идем только до этой пещеры? - прервала его Малена, которую этот бесконечный лабиринт начал приводить в отчаяние.
- Да, да... - подтвердил Дуэнде. - Так вот оттуда начинается большое подземелье, выдолбленное змеей лавы. Когда она отправилась к морю утолять жажду, то оставила свою чернокаменную шкуру. Поэтомуто и выходит это подземелье по ту сторону гор - прямо на побережье - и мы уже были бы в Пещере Жизни, но сама земля здесь преграждает доступ под этот гигантский свод над пустынным залом, столь, обширным, что почти не видно Арки каменных кактусов - трона, что находится посредине, трона из зеленого камня, с сиденьями для девяти королей и...
Он не успел даже крикнуть Малене, чтобы та поспешила. Потерял голос, даже дышать не мог. Бежать - единственное, что им оставалось! До смерти перепуганная Малена решила, что их обнаружили и преследуют... Хотя тогда Дуэнде немедля погасил бы факел, а не защищал его от встречного потока воздуха.
Что же это? Лавина?.. Подземная лавина?.. Грязевые потоки?.. Лава... Песок... Их засыплет?.. Ах, если бы можно было спросить Кайэтано! Их засыплет сейчас? Ах, если бы можно было спросить его! Что мог увидеть Кайэтано?.. Что он увидел?.. Что услышал?.. Какая опасность им грозила?..
Ничего он не видел и не слышал, но бежал от чего-то страшного, как сама смерть. Лавина мрака наваливалась на них. Последние лучины окоте догорали в его руках. В карманах не оставалось больше ни одной. А впереди еще ожидало самое опасное: им предстояло пройти по скалистому краю обрыва в две куадры длиной, по которому страшно было идти даже при свете. Скала и обрыв... Скала и обрыв... Все спасение в том, чтобы успеть пройти раньше, чем погаснет огонь. Его пальцы, преследуемые жаром плачущего смолой дерева, затем - огненными язычками, затем - огнем, отступали... Как же удержать в руках догорающую лучину окоте, которая становится все меньше и меньше? Скорее, еще скорее! Он будет держать факел высоко над головой, будет держать до тех пор, пока сможет. Может быть, они еще успеют... Скорее, еще скорей! Однако теперь в обожженных ногтях тлел уже не светильник, а раскаленные угольки. Огненная пыль. Но вот переход - скала и обрыв. В последнем мерцании огня Малена увидела этот, по сути, воздушный мост, и не могла сдержать крик ужаса - она забыла, что здесь опасно шуметь...
Она кричала, кричала, кричала...
- Сюда... сюда... - повторял Кайэтано, ведя ее за руку. Сам он уже утонул во мраке, и ноги его ступали сами по себе.
- Сюда... сюда...
Дуэнде знал этот опасный узкий переход на память, но сейчас продвигался неверными шагами. Каждый ложный шаг мог оказаться последним, к тому же полузамерзший, ослепший от темноты старик держал в своей руке руку другого человеческого существа. Все зависело от того, насколько удастся прижаться к скалам, ближе к скалам, вплотную к скалам... И двигаться осторожными, скользящими шажками. В этом - спасение! Только бы не сорваться в пропасть... Скоро они будут вне опасности - в Пещере Жизни... Почему он захватил так мало окоте?..
- Я вижу... вижу... - подбадривал ее Кайэтано, крепко держа за руку.
Он даже уверял ее, что может видеть в темноте и слышать в тишине, хотя ничего не видел и ничего не слышал, кроме шороха - это они сами задевали за изломы камня, - и чем злее их рвали камни, тем больше и больше крепли их надежды. Рассыпается песок и галька. Под слепыми шагами, затерявшимися в темноте... Ноги Кайэтано движутся сами по себе, ноги Малены движутся сами по себе... Малена не жаловалась. Жаловалось ее тело, безмерно усталое, измученное.
- Осталось куадры полторы... - голос Кайэтано слышался издалека, как эхо... - ту... да... куа... дры... пол... то... ры... - Неужели это говорит тот самый человек, который крепко держит ее за руку? - Я вижу... я вижу... - повторяет он снова. - Сюда... сюда...
Не дойдет... она не дойдет...
- Я вижу... я вижу...
Полное молчание. Полный мрак. Ничего она не видит и ничего не слышит, кроме рассс... рассс... расce...чесывания плеч и спин о скалистые изломы. Медленно движутся их ноги, шагающие сами по себе...
Не дойдет... она не дойдет...
Расссс... рассс... рассс... (не дойдет... не дойдет...) рассс...ыпается песок под ногами, галька скатывается вслед...
Не дойдет... она не дойдет... подворачиваются ноги.
- Сюда... сюда...
Подгибаются колени... она чувствует, как с каждым шагом подгибаются ноги, а может быть, лучше упасть на колени и дальше добираться ползком?..
- Сюда... сюда...
Она поползет на коленях, сколько сможет, а потом...
- Я вижу... я вижу... сюда... сюда...
Пусть ее тащат, будто груз. Даже если она потеряет сознание, даже если умрет, только бы не опоздать на встречу...
- Сюда... сю...
Оборвался голос проводника, и в ту же секунду он выпустил ее руку. Малена упала бы, если бы не подхватили ее две руки, огромные, жесткие, ледяные и волосатые, как крылья вампира, и в ее ушах не раздались два слова:
- _А-л-ы-е к-а-м-е-ли-и_!
Голос Хуана Пабло.
Зажмурив глаза и едва переводя дыхание, Малена что-то бессвязно забормотала. Что это, где она, не сон ли это, не исчезнут ли в вечном мраке эти крепко держащие ее в объятиях мужские руки - вздрагивающие и нежные, молчаливые и красноречивые?!
Да и нужны ли слова - ведь оба они живы, воскресли и встретились под землей; теперь можно так много поведать друг другу, сливая в одно и дыхание, и слезы, и движения - еле уловимые, невидимые...

XIV

Боль, пронзительная, острая, охватила все ее тело - болели ноги, болели плечи, болела спина, расцарапана кожа, изорвано платье; такой добралась Малена до Пещеры Жизни, где Хуан Пабло встретил ее распростертыми объятиями и паролем провалившегося заговора, а для нее этот пароль прозвучал призывом к воскрешению.
Держась за руку невидимого спутника, которого она слышала и ощущала рядом с собой, Малена в беспросветной тьме добрела до Арки каменных кактусов - этого трона королей в пещере. Здесь они с Хуаном Пабло решили дождаться зари - того момента, когда утренний свет облечет в плоть и кровь их туманные, растворившиеся во мраке силуэты.
- Аи!.. - воскликнула Малена, высвобождаясь из объятий. - А где же Кайэтано Дуэнде?
Внезапно она вспомнила про Кайэтано Дуэнде и безмерно огорчилась, что забыла о нем; хотела даже пойти искать его, но тут, в подземной тьме, можно было только звать его. Но Хуан Пабло успокоил ее: великий знаток подземелий, конечно, жив и здоров, он исчез потому, что знал - ее здесь ждут.
Кайэтано отпустил ее руку и тут же исчез - побежал наверх, чтобы наблюдать за ближайшим к лагерю дорожников входом в пещеры - именно этот вход случайно открыл Мондрагон, когда какое-то животное пересекло путь его джипу.
Кайэтано Дуэнде стал караулить - лишь с этой стороны можно было попасть прямо в Пещеру Жизни. Чтобы добраться сюда через другие входы, нужно было пройти по бесчисленным подземным галереям, погруженным в темноту; голос и звук шагов здесь были слышны издалека, так что можно было успеть вовремя скрыться. Именно по одной из этих галерей чернильного мрака и провел ее Кайэтано. Они, разумеется, могли бы воспользоваться этим входом возле самого лагеря - здесь путь был легче, - но это было слишком рискованно. Поэтому Дуэнде и выбрал наиболее длинный и тяжелый, зато менее опасный путь. Они спустились в окрестностях Серропома - будто их поглотила земля, - прошли по узкому, зигзагообразному Пути Молнии, поднялись на вершину передохнуть и подышать свежим воздухом, затем Путем Водяной змеи спустились в подземелье. Сгорели лучины окоте. Последний переход был очень страшен - меж скалистой стеной и пропастью ни зги не видать.
- Ты знал, что я иду?
- Слышал твой голос.
- Я испугалась, когда мы остались в темноте...
- Первой моей мыслью было бежать к тебе на помощь, но я не мог уйти отсюда; я обещал Кайэтано Дуэнде ждать вас здесь и, кроме того, побоялся заблудиться в этом лабиринте.
- Мы опоздали...
- Да, задержались... Я все смотрел - не покажется ли где огонек окоте. Как-то не подумал, что он может погаснуть.
- Не хватило окоте...
- А мне не хватало слуха - в молчании этих благословенных гротов прислушиваться к звуку твоих шагов. Но ты уже здесь!..
Хуан Пабло целовал ее, сжимал в объятиях, кончиками лихорадочно горячих пальцев водил по ее лицу, пытаясь восстановить облик Малены - точеный нос, влажные, сверкающие миндалины глаз, губы с грустной складкой, шею амфоры, плечи индейской богини; вдыхая запах ее волос, он упивался свежим благоуханием шелковистого ливня и словно хотел проникнуть в ее мысли.
- Я не могла не прийти... Услышала от Кайэтано Дуэнде - _Алые камелии_, и сразу же пошла за ним, как под гипнозом...
- Ах, как я хочу увидеть тебя! А солнце сегодня, как назло, запаздывает. На заре сюда обычно проникает странный призрачный свет. Будто камни светятся.
- Как хорошо, что ты нашел это убежище! Не можешь себе представить, что было - ведь тебя искали по всему Серропому, обыскали дом за домом, всю округу; военные патрули, конная полиция и пешие полицейские искали непрерывно, днем и ночью. Обыскали церковь и обе школы... Я была у себя. Учителя Гирнальду перепугали насмерть...
- Он передал тебе камелии?
- Ах да, да! Об этом я тебе потом расскажу... Они обыскали церковь, дом священника... где только не искали... Пополука? Туда тоже несколько раз заглядывали под разными предлогами... Нет, не потому, что подозревали, будто ты скрываешься там... Нет, просто потому, что его лачуга стоит на окраине... Если его, боже упаси, арестуют, то старика будут пытать... Хорошо, что здесь тебя никто не видел...
- Только Кайэтано Дуэнде. Ну а сейчас скажи мне, скажи мне...
- Что?
- Ты сама знаешь...
- Да, да, да... - Она трижды поцеловала его. - Да, да...
Она снова целовала его, а камни уже начали излучать свой грустный бледный свет.
- Пополука, - продолжала свой рассказ Малена, - передал записку, которую ты оставил для меня. "A bientot, cherie!" Но я так мучилась, милый... Я уже перестала верить твоему обещанию, что мы скоро увидимся... Мне это казалось невозможным... По ночам я поднималась, бродила по школе, смотрела через оконную решетку на улицу, и как только слышала шаги, спешила к дверям, думая, что это, может быть, ты стучишься, ищешь пристанища; но шаги удалялись, исчезали в молчании ночи, и я понимала - это были те, кто искал тебя...
- Живым или мертвым... - Хуан Пабло прижал ее к сердцу. - Знаю, любовь моя, знаю...
После паузы он продолжал:
- Самое чудесное то, что они не застали меня в палатке; я ушел к тебе...
- Любовь моя, любовь...
- Чтобы избежать сплетен, я не поехал на джипе. Белая форма слишком заметна - и потому я надел штатский костюм.
- Ты даже прошел мимо солдат патруля, который тебя искал... Мне сказал Пополука...
- Я даже собирался подойти к ним и попросить у начальника патруля глоточек, страшно хотелось выпить. Он на моих глазах пил, а я продрог до костей. Но вовремя одумался. Дай-ка, подумал я, загляну к падре Сантосу и промочу горло...
- Обо всем этом со всеми подробностями мне рассказал Пополука. Я только не знаю, как ты добрался сюда, как узнал об этих пещерах, которых, по словам Кайэтано, почти никто не знает.
- Случайно. Возвращался в лагерь... да, от тебя. Вдруг мне пересек дорогу какой-то зверь, еле успел свернуть. Я остановил машину, выскочил и погнался за ним. Зверь ускользнул в кустарники - они тут такие густые, что я чуть не заблудился. Я уже собрался вернуться к машине, как вдруг заметил, что ветки раскачиваются, будто от ветра, хотя ветра никакого не было. "Эге! - сказал я себе, - надо выяснить, в чем дело" - и, проследив по движению листьев, куда бежал этот зверь, наткнулся на вход в подземелье. Там сейчас караулит Кайэтано Дуэнде.
Сквозь расщелину где-то высоко-высоко свет начал проникать в пещеру, проступали очертания каких-то бастионов, призрачных колонн и сводов, потонувшие во мгле готические нефы, шпили и ниши, какие-то купола без облицовки или сплошь покрытые летучими мышами. Свет разливался, а Малена, внезапно охваченная ужасом, не знала, куда отвести глаза. Неужели этот человек, выплывавший из мрака, Хуан Пабло Мондрагон? Не может быть! Кожа рыжевато-грязного цвета, зрачки какие-то кошачьи, неестественно большие, губы и уши распухли... Неужели это он?
Хуан Пабло заметил, что Малена поражена - с печальной улыбкой, обнажившей острые, очень белые зубы, он хотел было отойти. Но она не позволила. Это он!.. Это он!.. - твердила она, стараясь не думать о лице несчастного. Чувствуя себя потерянными в прозрачной пустоте, на дне пещеры, они молчали.
- Не узнаешь меня?.. - И, не дождавшись ответа, настойчиво переспросил: - Мален!.. Ты не узнаешь меня?..
Она тряхнула головой.
- Нет! Нет! Правда, нет!
- Ты не тревожься. Это не болезнь! Лицо деформировалось временно... это действие одного вида кактуса. Я жую его на ночь. Одет я под крестьянина-бедняка, и с таким лицом - может ли кто-нибудь узнать меня?
- Никто!.. - отчеканила Малена. - Я сама не уверена, ты ли это...
- Можно меня поздравить!
- А... а это не опасно?.. Страшно, если ты останешься таким!.. Страшно!.. - Поднеся руки к лицу, она закрыла глаза, застывшие, как кристаллы, перед этим ужасным видением. Затем, несколько успокоившись, спросила:
- Ты видел себя?
- Кайэтано обещал принести зеркало, но, должно быть, забыл.
- Подожди, у меня, кажется, в сумке есть, - она суетливо начала рыться, - возьми, оно, правда, небольшое, но разглядеть себя все-таки можно.
Приподняв зеркальце и сдунув с него розоватые ниточки разлохматившегося кантика, Хуан Пабло стал внимательно рассматривать свое лицо.
- Отлично!
- Отличный персонаж для "комнаты ужасов"! - оборвала его Малена.
- Тебе так кажется?.. По-моему, нет. Физиономия рабочего, преждевременно постаревшего на побережье. Из тех, кого на банановых плантациях довели до скотского состояния.
Продолжая разглядывать себя в зеркале и даже как будто любуясь искаженными чертами, он с удовлетворением сказал:
- Беспокоиться не о чем. Опухоль остается только на то время, пока я жую этот кактус, что дал мне Дуэнде. Кстати, это Пополука посоветовал мне прибегнуть к такому средству. Немалых трудов стоило достать кактус, да и прежде чем мне дали его, меня заставили пройти целую процедуру. Надо было, по индейскому обряду, встать на колени, просить прощения у земли за то, что я собираюсь сделать: изменить мои вид, изменить лицо, стать другим...
- За исключением голоса... - решилась заметить Малена.
- Постараюсь поменьше говорить и научусь гнусавить.
- Если хочешь, оставь у себя зеркальце...
- На время - пожалуй, но не в подарок, - прервал он. - Будут деньги, я тебе куплю...
- Как хочешь...
- Возьми-ка эту монетку в десять сентаво, не то - дурная примета...
- Но ты ведь его не разобьешь?
- Разбить?.. Если уж я выдержал то, что увидел в нем!
Оба они рассмеялись, и Хуан Пабло рассказал Малене обо всем, что произошло с ним после того, как во вторник ночью он покинул мастерскую Пополуки. В кромешной тьме, где компасом ему служил инстинкт, он разыскал вход в пещеру. Бродить совсем рядом с лагерем было крайне рискованно, но ничего иного не оставалось. Теперь главное было не сбиться с пути. А что делать, если он не найдет вход в пещеру?.. Вернуться к Пополуке?.. По-заячьи петлять и путать следы, пока его не схватят и не убьют?.. Он припомнил, где в прошлый раз оставил джип, и вошел в густой кустарник, заботливо охранявший покой летучих мышей. Остановился, прислушался, не идет ли кто за ним. Никого. Он услышал лишь собственное дыхание - тяжелое, прерывистое. Но стоило только ему войти в подземелье, как показалось, будто кто-то идет за ним. Ветер. Порывистый, сильный, он по-звериному подвывал у входа в пещеру. Впереди - мертвое молчание, мрак. Неизвестность пугала. Он решил остаться там, под золотистыми звездами. Он дождался рассвета и тогда спустился в подземелье. В ту самую пещеру, где сейчас он обнимает Мален, такую любимую, близкую, осязаемую, и рассказывает ей о днях и ночах, проведенных в катакомбах, где нет света - лишь бледные отблески, - а голос утекает ручейком по каменному безмолвию, рассыпаясь эхом, пока не замрет.
Малена отодвинулась, чтобы рассмотреть его. Невероятно. Посмотрела на него еще раз, и еще более невероятным, сверхъестественным показалось ей все это. Нет, это не пассажир с поезда. Не офицер в белой форме дорожника. Не рабочий, как описал его Пополука. Это странная личность... какое-то сказочное существо... обитатель подземных глубин...
Она зажмурила глаза и снова очутилась в его объятиях. Она попросила рассказать, что он стал делать, добравшись до пещеры.
- Спал... - ответил Хуан Пабло. - Страшно хотел спать, не смыкал глаз всю ночь - всю ту ночь, в Серропоме, когда меня выдворила из своего дома одна особа: "А сейчас я хочу, чтобы ты ушел..."
Малена мягко закрыла ему рот рукой, которую он стал целовать, как только в пещеру начал просачиваться свет. А потом боязливо отстранилась от его чудовищных толстых, пышущих жаром губ и упрекнула за то, что он сейчас, когда у них так мало времени, вспоминает о всяких пустяках.
- Совсем не пустяки... - проговорил Хуан Пабло. - Совсем не пустяки. Не выдвори ты меня из своего дома, я бы погиб!
- Ты, конечно, прав. Но не говори, что я выдворила тебя, я просила тебя уйти...
- Это звучит деликатнее, хотя по существу одно и то же...
- Какой ты нехороший!
- Скажи уж лучше - чудовище!
- Почему чудовище? Ты же сказал, что это обычное лицо рабочего с побережья.
- Верно. А я и буду теперь рабочим на банановых плантациях. Начну с самых низов, совсем как эти бедняги, которых съедает малярия.
- Но вернемся в пещеру...
- А мы и так в пещере...
- Насмешник!.. - отозвалась Малена, ударив его по руке с притворным возмущением. - Ты же понимаешь, я хочу знать, как ты жил в пещере все это время - ведь прошел уже почти месяц, и как ты встретился с Кайэтано Дуэнде.
Отсвет зари белой дымкой рассеивался в подземной темноте. Хуан Пабло поднял Малену у подножия Арки каменных кактусов. Хотя Кайэтано Дуэнде и охранял вход, было неблагоразумно оставаться здесь, лучше уйти подальше в боковую галерею, служившую ему убежищем. В этот час из входа уже сеялся свет мельчайшей пылью сквозь тысячелетние глыбы лавы. Хуану Пабло не пришлось описывать, как он здесь жил: она сама могла все увидеть. Отсюда, из галереи, он, не сходя с места, мог наблюдать на сто с лишним метров вверх за входом со стороны кустарников, откуда действительно его могли бы выследить и подкараулить враги. А Путь Водяной змеи известен очень немногим. Поэтому он избрал этот закоулок вначале как временное жилье под землей. Проверил запасы продуктов: оказалось более полусотни маисовых тортилий - точнее, шестьдесят четыре, - дюжина маисовых сухих пирогов с сыром, пачка соли, четвертушка паточного сахара, несколько ломтей копченого мяса, да еще текомате - сосуд из кокосового ореха с водой. Оказалось, что нет спичек, свечей, окоте и сигарет, он забыл у Пополуки свою домотканую сетку-матате, в которой у него были даже сигары. Но мучительно переживал он не столько отсутствие табака, хотя табак беглецу нужнее, чем любой обед, - сколько нехватку свечей, спичек и окоте. Как же идти дальше по этим глубоким подземным переходам без огня: тьма - хоть глаз выколи. Его охватила тревога: теперь из-за своей небрежности он не сможет попасть в дальние галереи, где безопаснее. Он сложил в угол принесенные вещи и продукты - здесь уже будет не временная резиденция, как он предполагал раньше, а обиталище заживо погребенного. Однако более тяжкий удар ждал его впереди. Как-то поднял он текомате и тут же опустил. Воды в текомате хватит очень ненадолго, а продукты - копченое или соленое мясо, тортильи или маисовая масса - не шли всухомятку; хорошо, если удастся найти подземный родник или реку. Он поднял маленький камешек и положил его на видное место: так не собьешься со счета дням. Этот темный осколок гравия в его новом календаре соответствовал среде; в понедельник он покинул лагерь, был у Малены, а остаток ночи провел в Серропоме, во вторник был у Пополуки и провел там весь день, ночью ушел в пещеры и уже в подземелье встретил невидимый рассвет среды... Какое это было число? Никак не вспомнить!
Каждый день, отмеченный первыми десятью камешками, был с чем-то связан: он стал соблюдать строжайший рацион копченого мяса и тортилий, начал тренировки - учился долго сохранять неподвижность, много спал, постепенно изучал соседние галереи в лаве и каменные туннели, медленно продвигаясь по переходам, где под ногами поскрипывал песок, осторожно ощупывая стены в поисках воды, напряженно прислушиваясь, не раздастся ли журчанье ручья, стук капель родника. Он потерял слух в этом безмолвии - высохшем, темном, как его губы; и снова и снова он прижимался ухом к холодному камню - вдруг донесется эхо где-то упавшей капельки; прислушивался к отзвукам своих шагов и торопливо возвращался, боясь потерять ориентировку; все скупее расходовал воду по мере того, как убывал в текомате ее запас, - он словно вырывал сам у себя сосуд, чтобы не осушить его одним глотком. Он решил выдерживать норму: вначале - пять глотков в день, потом - три, потом - два, а потом... потом его дыхание отразилось от пустого дна... Ах, тот день... ночь... знать бы, что его ждет!.. Он не разбил текомате, вовремя спохватился - а вдруг все же найдет воду, в чем тогда ее держать? Но лучше спрятать текомате, убрать с глаз долой! Спрятать. Этого достаточно. Выиграть дни. Поменьше есть. Стараться сохранять неподвижность... Да... но зачем выигрывать дни, если с каждым днем ему становится все хуже?.. И чего достигнешь голодом? Жажда подстерегала не только в каждом волокне вяленого мяса, пропитанного соком дикого апельсина с солью; невыносимую жажду вызывали не только тортильи и пироги с сыром. Мучило другое, еще более страстное желание. Оно еще в детстве терзало его, когда он закрывал глаза, оно таилось под языком у маленького Хуана Пабло - как мираж, перед ним возникали кристаллики льда в воде, в молочно-белом, золотистом, темно-вишневом сиропе; а то ему мерещился ice-cream {Мороженое (англ.).}, который еще юношей в Панаме он пожирал с какой-то чувственной страстью; а то ощущал вкус прохладного сока гуанабы, скользящего в гортань ароматными зелеными капельками, или кисловато-сладкой влаги ананаса, или освежающего т_и_сте - напитка из маисовой муки, сахара и ачиоте, оставлявшего под носом багряные усы...
Глупо сидеть не двигаясь, да и жажда не давала покоя. Он пытался собрать в ладони тьму своего убежища и отправить ее в рот; отправлял в буквальном смысле этого слова, помогая пальцами, как нечто такое, что можно в самом деле поглощать, как растаявший гигантский айсберг - только айсберг лавы, что плыл перед его воспаленным взором, казалось, что плыл, хотя временами, когда сюда прокрадывался мерцающий свет, видно было, что он неподвижен.
Наконец он решился. Нельзя погибать от жажды! Вода там, там, наверху, стоит лишь выйти в кустарники - и можно сосать, жевать мокрую от росы траву...
Но он тут же взял себя в руки... Идти днем... это значит самому отдаться в руки врагов... в руки тех, кто ищет его, живого или мертвого... а то... а то... а то... и это "а то" капелью слышалось где-то, где-то, где-то... а то... а то... а то... углубиться в подземные переходы, заблудиться и, не встретив нигде воды, умереть от жажды в каменной западне...
Нет! Только не в лабиринт, нет! Он дождется ночи и выйдет на поверхность, в кустарники... эх! пошел бы дождь... он бросился бы ничком и ловил бы, глотал дождевые капли...
Он дрожал... движения его были неуверенны... вздрагивали руки... он весь дрожал в ожидании ночи... в ожидании того момента, когда пустятся в плавание флоты летучих мышей... когда заблудившиеся светляки залетят в пещеру, - посвети, прежде чем потухнешь, - залетят кусочками звездного неба, разбитого, как пиньята - рождественский горшок со сладостями...
Однажды, будто в приступе безумья, он схватил револьвер, бумаги, оставшиеся продукты и широкими шагами двинулся к выходу... Пусть схватят!.. Пусть убьют! Но только бы дали вначале попить... живому или мертвому... черт с ними, только бы попить... напиться...
И тут же проблеск сознания заставил его отступить и искать иного выхода... Какого?... По коридорам лавы?.. По каменным штрекам?.. Пить... есть... лабиринт... пить... есть... нет... нет... Так попадают в ловушку... Так гибнут в пещерах, умирают от жажды... Нет, лучше - наверх! Наверх!.. Живым или мертвым... живым или мертвым... но наверх!..

XV

- Я уже был готов на все... - продолжал Мондрагон, - готов был сдаться, готов был идти на смерть, словом - на все что угодно, лишь бы не погибнуть от жажды... как вдруг встретил Кайэтано Дуэнде...
Оба с чувством признательности вспомнили Дуэнде и невольно посмотрели в сторону выхода, где-то там караулил старик, качающийся взад и вперед, словно колокол.
- Но... - в раздумье произнес Хуан Пабло, - лучше уйдем отсюда. В моем убежище мы сможем устроиться с большим комфортом... - Последние слова он произнес с гримасой, которая должна была обозначать улыбку. - Не стоит рисковать...
Неузнаваем стал Мондрагон. Чем больше на него смотрела Малена, тем меньше верила в то, что эта маска цвета копченого мяса, с толстыми губами и большими торчащими ушами, это печальное существо, с виду беспомощное и кроткое, точно раненое животное, было Хуаном Пабло - с худым лицом, тонкими губами, Хуаном Пабло, которого она знала раньше. От его прежнего лица остался лишь пунктир меловых зубов, обнажавшихся, когда он говорил.
Малена сказала ему об этом, а он предложил... вытащить зубы...
- Поклянись, что не сделаешь этого!.. - закричала она и схватила его за руку, умоляя, чтобы он взглянул ей в лицо своими заплывшими глазами. Они шли к его убежищу.
Он молча посмотрел на нее, попытался улыбнуться, поцеловал ее и сказал, что это была только шутка. Прежде ей хотелось побольше света, чтобы рассмотреть Хуана Пабло, теперь же она инстинктивно закрывала глаза и даже вздрагивала всякий раз, когда ее целовало это чудовище...
- Я боюсь... - проговорила она, ах... если бы она могла сказать ему о своих ощущениях, когда, зажмурив глаза, отвечала на поцелуи. - Ты ведь готов на все, даже согласился обезобразить лицо, лишь бы спасти свою шкуру...
- Шкуру - нет!.. - возмущенно прервал ее Хуан Пабло. - Вот это... это... что называется шкурой... - Он яростно рванул пальцами, как клещами, кожу на левой руке. - То, что называется шкурой, - нет! Я хочу спасти мои идеи. И ради моих идей я готов пожертвовать не только зубами, но и глазами!
Они подошли к убежищу, - к счастью, здесь было темнее, - Хуан Пабло нес в руке сумку со съестными припасами, которую Дуэнде притащил на спине. Они позовут его перекусить попозже, а пока он, как часовой, должен оставаться на посту. Они устроились возле гигантской глыбы, прикрывавшей своей тенью вход в убежище. Малена, не выпуская руки Хуана Пабло, трепещущая, счастливая - она его почти не видела, - засуетилась, раскладывая хлеб, ломтики сыра, галеты, поставила бутылку пива, мясные консервы, сардины и металлические стаканчики. Хуан Пабло прикасался к ней в ритм ее движениям. Внезапно его рука коснулась ее упругой груди, когда Малена наклонилась, чтобы передать ему финик, из губ в губы. Его словно током ударило...
Она обернулась и взглянула туда, куда указывал Хуан Пабло, - его каменный календарь, двадцать с лишним камешков, которые он выложил в ряд, пока жажда, доводившая до исступления, не заставила его бросить счет дням; места, по которым он расхаживал долгие часы напролет, разговаривая вслух сам с собой; когда ему казалось, что он немеет, он говорил, говорил и прислушивался к собственному голосу, желая удостовериться, не оглох ли он в этой гнетущей тишине; и то место, неподалеку отсюда, где он впервые увидел Кайэтано Дуэнде...
- Я не мог понять, кто это: живое создание или каменный человек, с которого снято волшебное заклятие. И, признаться, вначале я даже перепугался - а вдруг это мираж, вызванный мучившей меня жаждой? Мне представилось, что я схожу с ума и мне мерещится фигура старика с текомате на плече. Я набросился на него, выхватил текомате, зубами вырвал пробку и пил, пил, не переводя дыхания. И лишь по мере того, как в гортани погасал ужасающий сухой треск барабанов смерти, в сердце возрождался страх - я вспомнил о своих преследователях, и ощущение животного счастья улетучилось...
Малена наполнила стакан, он отпил несколько глотков пива и продолжал рассказывать о встрече с этим чуть ли не фантастическим существом, которому он даже хотел целовать руки.
- Наконец тот, кого я считал привидением, обратился ко мне. И я понял, что он, как и я, из плоти и крови. Оказывается, уже много дней он по поручению Пополуки разыскивал меня. "Но откуда Пополука узнал, что я здесь?" - в тревоге спросил я его. "Очень просто, - ответил он, - ты же просил его раздобыть побольше свечей, лучин окоте, спичек, сигарет и несколько сигар, - и все это забыл у него. Он заметил сверток только на следующий день, позвал меня и сказал: "Я подозреваю, что некий человек заблудился где-то под землей, меня очень тревожит эта мысль... Пойди, выведи его оттуда, кум. Ты же знаешь все черные моря мрака, и бог не забудет твое доброе дело. Я так думаю, потому что он оставил у меня сверток со всякой всячиной - и светильники, и курево..." "Твое слово, кум, - для меня закон, - ответил я. - Пойду поищу. Я тоже не смогу спать спокойно, зная, что где-то под землей блуждает человек, и не такой уж я бесчувственный, чтобы отказать в помощи..." И пошел на выручку!"
- Какое счастье, что он тебя нашел! - радостно воскликнула Малена; она поднялась и налила ему еще пива. - Пополука знал о наших отношениях. В тот день, когда он передал мне твою записку, я хотела объяснить ему все, просто хотела излить душу, но он не пожелал меня выслушать. Только раз, один-единственный раз, мы были вместе на Серро-Вертикаль, и он нас там видел. И все понял...
Голос Малены прервался, зато откуда-то из глубины души поднялся другой - голос сердца, который воскресил в памяти счастливые мгновения, тонувшие в молчании неба, что столь не похоже на молчание подземелья; свидетелем этих мгновений было лишь одиночество Тихого океана, распростершегося на горизонте далекой, недосягаемой мечтой.
- Мне даже кажется, что я слышу твой голос на Серро-Вертикаль... Помнишь... Ты декламировал?.. Или импровизировал?..

Как хочу я умчаться
в открытое море
и не мыслю сюда возвращаться.

Как хочу я, зажмурив глаза,
слышать возгласы радости ль, горя:
- Он погиб!.. - и не выдать себя!

Как хочу улететь я стрелой,
затерявшись в дали морской!

- Это мысль беглеца, тебе не кажется?.. Я хотел бежать от самого себя, бежать от действительности...
- Или от того, чего уже нельзя было избежать, поскольку тебя связывало слово... - колко заметила Малена; она не могла подавить в себе вспышку раздражения, вызванную, впрочем, не им, а самими событиями. - Как все это глупо запуталось! Какая бестолковщина!.. Можно подумать, что заговор готовили те люди, которые хотели его провала!
- С отчаяния люди идут на все...
- Если так объяснять...
- Тебя, к счастью, не задело...
- Зато ты оказался под ударом...
- И не потому, что я был согласен с планом покушения, - прервал ее Мондрагон. - Я имел дело с людьми, которые не понимали, что мало покончить с одним _Зверем_, - необходимо поднять весь народ, чтобы изменить все в корне. Я неточно выразился, что они не понимали; как раз они все отлично понимали и даже чересчур много, для них не было тайной, что народное восстание им также грозит кое-чем, оно может ударить по их интересам...
- Зачем же ты сам влез в это дело?.. Прости меня, говорить об этом сейчас поздно и даже глупо, однако ничего иного не остается, как задавать тебе вопросы, те же самые вопросы... Почему?..
- Почемууууу... - покачивая головой, протянул он, и это слово прозвучало, как скорбный вопрос. - Я и сам не знаю...
- Ты даже взялся вести грузовик, который должен был в момент покушения пересечь дорогу президентскому автомобилю!.. - сказала она грустно и нежно.
- Черт возьми! Ну, я-то один, а у остальных - дети, сестры, братья, семьи. Я один, и, кроме того, я был абсолютно уверен в успехе... А на всякий случай, - доверительно добавил он, - я собирался захватить с собой в грузовик оружие, чтобы ликвидировать диктатора, если он останется невредимым, - я же хорошо стреляю... А потом... - Он сжал ее руки и, изобразив некое подобие лукавой улыбки, сказал: - Знала бы ты, как я был всем этим захвачен...
- Представляю себе.
- Как охотник, который готовит ружья и патроны, собираясь идти на _зверя_...
- О! Сумасшедший!
- Скажи громко: "О!.." Один только звук... "о"... Ну, скажи скорее!
- О!..
- O...O...O...O...
- О...о...о...о!.. - повторяла Малена, и ее голос заполнял подземные своды, и повсюду раскатывался этот круглый гласный звук: оооооООООО!.. оооооООООО!..
- Представь себе, Мален, что это эхо - автомобильные колеса и что все эти колеса, все эти авто движутся вдоль длинной авениды, вливающейся в тенистый бульвар, что ведет к зоосаду. Представь себе также, что на этой улице находится такой скромный и неприметный человек, как я. В тот самый момент, в пять часов пополудни, на своем бронированном автомобиле проезжает "беспредельно могущественный", "беспримерно мудрый", "безукоризненно справедливый", "безупречно честный", откинувшись на заднем сиденье, с собачкой породы чиуауа на коленях, сверкая рубином на мизинце, воткнув в рот длинный янтарный мундштук с зажженной сигаретой. На каждом углу, у магазинов, у кинотеатров, отовсюду глазеет публика. Что происходит? Почему этот сапожник бросил недоделанную работу, а музыканты забыли о своей маримбе, почему владелец мебельной мастерской оставил своих клиентов, бармен из клуба спешит натянуть шляпу, пономарь - закрыть церковь, нотариус - расписаться в документе, врач - снять халат и выйти, находившиеся в отпуске офицеры и полицейские застыли как в строю по команде "смирно"... какие-то учителя, какие-то дорожники... Что они все тут делают?.. Почему собралась такая пестрая толпа в этот час, на этой улице?..
- Да, в самом деле... - задумавшись, прервала она, - но я пока не догадываюсь, к чему ты клонишь...
- А вот к чему... Среди этой толпы очутился и я, сгорая от стыда и унижения, взбешенный тем, что, оказавшись случайно здесь, я как бы стал частицей этой когорты, которая за жалованье или за подачки вынуждена присутствовать на Центральной авениде и охранять жизнь "верховной особы". Мне стало так противно, что, желая очиститься от этой скверны, я вошел в первый же попавшийся погребок и, выпив залпом целую бутылку агуардьенте, сразу опьянел. Не знаю, уснул ли я за столом, но как будто сквозь сон услышал, как рассказывали о происшествии в городе, - и мне показалось, что я все это вижу во сне или в кино.
Автомобиль - тот самый, на котором должен был в пять часов пополудни проследовать президент, остановился у ворот зоологического сада. Шофер открыл дверцу. Подлетает адъютант в галунах. Боясь опоздать хоть на секунду, мчится начальник полиции. Публика глазела, затаив дыхание от восторга. Из автомобиля вылез "безгранично великий". С его нижней губы, приплюснутой изгрызенным мундштуком, слетает улыбка, вестница хорошего настроения. Он шагает с надутым, чванным видом - неуклюже, как попугай на вывернутых внутрь когтях, и направляется прямо к клетке с тигром, возле которой развлекается группа офицеров и кадетов; плененный хищник расхаживает взад-вперед по клетке. Офицеры замечают президента, вытягиваются в струнку, все как один, и застывают по стойке "смирно" - грудь колесом, взгляд - перед собой, рука у кепи, три пальца на высоте правого виска. И так стоят они, пока "бесконечно любезный" не отдает команду "вольно". В едином движении, словно клавиши рояля, белые перчатки опускаются к красным брюкам. А тигр тем временем продолжает свою обычную вечернюю прогулку, зевает, облизывается, еле слышно урчит. "Сторож! - раздается голос "беспредельно могущественного" в тишине, нарушаемой только шагами зверя, - открой клетку, и пусть самый храбрый из кадетов войдет и погладит тигра..."
Звон ключей, скрежет задвижек - бледные, дрожащие юнцы отступают. А тигр, будто поняв приказание, останавливается как вкопанный, что придает ему еще более угрожающий вид... "Нет среди кадетов ни одного добровольца?.. Ни одного храбреца?.. Ни одного мужчины?.. Неужели нет ни одного настоящего мужчины?" - спрашивает тот, кто является воплощением всех этих качеств. "Что ж, пусть в таком случае войдет один из офицеров!.. Вы, полковник!.. Или вы, капитан!.. Клетка открыта! Ну, чего вы ждете?.." От полковника остался лишь один нос - длинный, мокрый, в капельках холодного пота, зубы стучат, а от капитана - только гигантские эполеты, в которых утонула маленькая головка, а ноги дрожат и подгибаются. "Ха... ха... ха!.." - раздается хохот "безгранично великого", и в этом хохоте - безграничное презрение ко всем этим безгранично жалким людишкам. На глазах у сторожа - в трясущихся руках тюремщика зверей звенела связка ключей - и на глазах у застывших офицеров "всемогущий" невозмутимо приближается к клетке, входит в нее и, пока все остальные зрители продолжают дрожать от страха, гладит тигра, все так же невозмутимо, не выпуская изо рта янтарного мундштука с зажженной сигаретой, даже не уронив пепел на пол клетки.
- А тигр? - спросила Малена.
- Тоже дрожал! - поспешил ответить Хуан Пабло, покатываясь со смеху. Как легко она попалась в западню и приняла всерьез этот анекдот!
Малене пришлось признать свою оплошность, но она не засмеялась - не потому, что обиделась, а потому, что все это было горько: так живо этот анекдот напоминал действительность, так ярко представилась ей вся эта ситуация, что совершенно естественным казалось горячее желание покончить с этим Зверем, заставлявшим дрожать даже хищных зверей в зоологическом саду.
Они умолкли, сжимая друг друга в объятиях. Время шло, приближался час разлуки, а надо было еще так много сказать...
Нет, не о прошлом, хотя человеку под маской, напоминающей огромный гриб с глазами, очеловеченными ревностью, хотелось задать тривиальный вопрос, спросить об этой букве "и", на которой обрывался ее дневник, спросить об офицерике, с которым она познакомилась на балу в военном казино.
- Итак, "все закончилось тем, что он оказался значительно моложе меня, и..." - еле внятно зашептал ей на ухо Хуан Пабло, - и... и... и... что было потом?
- Ничего.
- А Л. К.?., юный Л. К.?..
- Больше я его не видела. Его звали и, наверно, еще зовут - Леон Каркамо...
- Письма?
- Он писал мне. Несколько. Я отвечала как друг, не больше. И не будем говорить об этом знаменитом дневнике, - засмеялась Малена; ей льстило, что он ревнует, - я принесла тебе книги.
- Любовь моя!.. Книги... были моей страстью, но придется забыть о них... я - пеон с плантаций, моя новая роль вынуждает меня изображать неграмотного!
- Мне напишешь, когда... когда научишься писать... - Они засмеялись и обменялись поцелуем. - Или попросишь кого-нибудь... - Она пыталась оторваться от его губ, ей не хватало дыхания. - Попросишь кого-нибудь, чтобы он за тебя написал...
- Да! Да!.. а ты попросишь кого-нибудь, чтобы тебе прочли; тому, кто будет за меня писать, я скажу, что ты - бедная простая крестьянка, которая никогда не училась грамоте... - И после паузы добавил: - Кроме шуток, я буду писать тебе на другое имя, какое-нибудь обычное для здешних мест, чтобы не вызывать подозрений...
- Р_о_са... - произнесла она, недолго думая. - Роса Гавидиа тебя устроит?
- Если только это имя часто встречается здесь...
- В школе несколько учениц носят эту фамилию.
- Что ж, тогда - Роса Гавидиа, правда... - Он хотел было еще что-то сказать, но лишь искоса взглянул на Малену и промолчал - у него закралось подозрение, что она уже когда-то называлась этим именем, чересчур быстро выбрала она его для себя. - Что же касается меня, - продолжал он, - то Хуан Пабло Мондрагон, мир праху его, останется погребенным в полицейских архивах - слава Марату, моему герою, а также костариканцу из парикмахерской, научившему меня грамоте! Теперь я верну себе прежнее имя. Октавио Сансур, или еще лучше, короче - Табио Сан.
- Звучит хорошо.
- Или же просто - Сан...
- Ты договорился с Дуэнде, сколько он возьмет с тебя, чтобы проводить до побережья? Деньги я с собой захватила...
- Мы не говорили об этом...
- Да, но надо отправляться не позднее завтрашнего дня. Я тебе оставлю для него деньги, ведь он этим зарабатывает себе на жизнь...
- Только с одним условием... заем с последующим возмещением, и с процентами...
- Глупыш... глупыш ты мой... - Она крепко обняла его. - Глупенький мой!
- Моя!
- Твоя!
- Мален!
- Только твоя!
- Сейчас?
- Навсегда!
- А сейчас? - настаивал он в отчаянии.
Она растерянно молчала... Говорить... Невозможно. Едва ли удастся оттянуть это, избежать... "Сейчас" - хотелось ей сказать, но какое значение в этот миг имели слова: тела их прильнули друг к другу, губы слились в бесконечном поцелуе; она ощущала лишь скольжение слезинок меж сомкнутых ресниц... "Сейчас, любовь моя, сейчас!" - казалось, взывал он, ищущий ее согласия, нетерпеливый. "Подождем!.." - умоляла она, отвечая нежным взором, однако уже не находя в себе сил сопротивляться этому человеку, вытянувшемуся рядом с ней на источавших дрему вечной тьмы покрывалах. Запахом окоте, сосновой смолы, копотью глиняного горшка, дымом костра были пропитаны ее волосы... "Подожди!.." - уговаривала Малена мягко и ласково. Губы ее стали влажными, груди уже освободились от одежды - она зажмурила глаза, и сердце полетело куда-то в неведомое. Они утратили ощущение реальности, сейчас вселенная принадлежала лишь им одним.

Кайэтано Дуэнде курил - он то садился, то вставал, то начинал прохаживаться, как часовой, перед входом в грот. У него еще оставалось немного табаку Мондрагона, который тот забыл в доме Пополуки. Сам себя наказал, а обернулось это к лучшему... Да, к лучшему, - теперь покурит он, старик, привыкший к самокруткам из волокна маисовых листьев, крепким, острым, душистым, к сигаркам, свернутым так плотно, как сжаты веки у мертвеца, - теперь он мог покурить. Но курить так просто - это еще не все. Когда затягиваешься - надо думать, а когда выпускаешь дым, говорить самому с собой, вот как он сейчас рассуждает вслух, почесывая затылок и потирая руки. Он покачивал головой, будто стараясь вытряхнуть из головы облака, птиц, белок... И открыв глаза, стал озираться вокруг, действительно ли повылезали из его головы облака, птицы, белки, бабочки... Еще сигаретку, что ли, спрашивал он себя и отвечал утвердительно.
С дымом проходило время, с дымом улетучивались мысли - время вне времени, от появления на небе такой новехонькой равнодушно-слепой луны до появления солнца, свернувшегося огненной гусеницей и скользящего по вершинам гор, словно зайчик от зеркала.
Сигарета шипит, как шипят жаровни, на которых курится ладан; всему свое время, вот она торчит меж губ, а вот зажата в пальцах - а вот пришло время, и вытянутый указательный палец наносит легкий, словно мушиным крылом, удар и стряхивает пепел.
Замерцала первая звездочка. Пора возвращаться, нет смысла ждать наступления ночи - путь до Серропома не близкий. Он поднялся, будто выполняя приказ оттуда, из-под земли, на которой только что сидел. Прислушался, что делается вокруг, даже дыхание затаил, чтобы лучше слышать, - дыхание старика уже натруженное, - не подошел бы кто, и, отмахнувшись от надоедливого слепня, спустился к гроту, облепленному летучими мышами, и исчез в подземелье, в губчатых сумерках, пахнущих стоячей водой. Молчание поглотило его шаги, он утонул в зеленоватой дымке, направляясь к окаменевшим змеям Арки каменных кактусов - в сердце Пещеры Жизни.
Голода он не испытывал, но лучше все же поспешить. Может, угостят чем-нибудь, а то и выпить дадут. Каждый шаг его гулко раздавался на камнях - он хотел, чтобы его шаги были слышны, словно опасался уподобиться летучей мыши или стать летучей мышью, одним из этих созданий, таинственно возникавших из потустороннего холодного мира, бесшумно круживших по пещере и таинственно исчезавших, точно какие-то причудливые видения, точно эхо шагов - не его, а призраков: под землей отдается каждый шаг всех людей, которые шагали когда-то по земле.
Он оглянулся, посмотрел вверх, оттуда, как из огромного светильника, лился свет, - проверил, не идет ли кто-нибудь за ним, и направился дальше по темному и угрюмому коридору, ведущему к убежищу Мондрагона. А чтобы предупредить о своем появлении среди каменных стен, однообразных, как лики святых, он начал надсадно кашлять, чихать; он зевал и вздыхал так, что ему мог позавидовать оркестр муниципалитета, в который он в юные годы не попал только потому, что ему больше по душе были вожжи. Так и не дали ему подуть в трубу, отдававшую плевательницей, - и послали в кучера. Много лет возил он людей на муниципальных дрожках, пока... не подрос первенец алькальда. Как-то июньской ночью этот первенец залил в себя немалое количество горячительного, так как они отмечали канун дня святого Петра и святого Павла, а потом взялся за вожжи... и вместе с дрожками и лошадьми бухнулся в глубокий овраг. Сам он, первенец, спасся чудом, вовремя успела его вымолить у бога мать; однажды ей приснилось, что сыну угрожает смертельная опасность и что умрет он без причастия. "Богородица скорбящая, не позволь этому свершиться!.." - воскликнула во сне мать. И чудо свершилось. С тех пор в церкви Голгофы, рядом с главным алтарем, на той стороне, где дева стоит у распятья, висит картинка; богомаз запечатлел на доске тот момент, когда дрожки летели в пропасть, спицы колес ощетинились и встали дыбом так же, как и волосы сынка алькальда, летевшего головой вниз, а вверху - в медальоне, среди облаков, изображена чудотворная богоматерь, внизу, у ее ног - убитая горем молящаяся мать, а еще ниже написано от руки название места, указаны час и дата необыкновенного происшествия, перечислены имена спасенных - так выражалась благодарность пречистой деве и подтверждалось, что богомаз забыл пририсовать только несчастных лошадей.
Что верно, то верно: чудо произошло, но лошади погибли, так и не отмеченные на благодарственной доске в церкви, - и дрожки, выходит, падали сами по себе, - а Кайэтано после этого чуда остался без места, прогнали его из муниципальных кучеров. А ему по душе было править лошадьми! От лошадей перешла к нему шерсть и перешел пот, а дышал он, как будто колесо скрипучее катилось, и, видимо, господь бог наказал его, создав человеком, - иначе он, помимо своей воли, превратился бы в полулошадь, полуповозку. И что точно, то точно: последним пассажиром, которого он перевез со станции в поселок, была учительница по имени Малена Табай. Не было в ту пору и станции, если не считать остановку по флажку среди болота, где путники, собиравшиеся продолжать путь, находили пристанище в тени аматле, распростершего свои ветви, будто огромный зеленый зонт.
С тех пор много воды утекло. Теперь уже выстроено здание вокзала, есть телеграф, и можно прочесть название станции - Серропом, которое выглядело, я бы сказал, по-кладбищенски - черные буквы на кофейном фоне. Теперь есть школа, которой раньше не было. Ее заставила выстроить новая директриса, та самая нежная голубка, которую он когда-то встречал у флажка и которая отдала этой школе все силы, так что не сбылись зловещие предсказания Чанты Беги, а эта Чанта Вега, если господь не соизволил иначе, возможно, в силу известных причин еще задерживается в чистилище. Не угадала, не попала она в точку. Вот то-то и оно, стало быть, ошиблась Чантисима, села между двух стульев. Она утверждала, дескать, ни на что не годится "училка", которая, словно сумасшедшая, во всю глотку читает стихи, а иногда, в строго определенные часы, заливается слезами; в учителя-то она пошла из-за нужды, а не по призванию и похоронила себя в этом несчастном селеньице из-за чистейшего разочарования в любви...
Дуэнде замедлил шаг: откуда-то снизу, как бы из-под его ног, донеслись еле слышные голоса Малены и Хуана Пабло, глухие, словно стенания жухлых листьев. Он шел по уснувшей листве - по словам, обернувшимся в пыль теней, подходил осторожно, боясь нарушить уединение влюбленных и не решаясь окликнуть этих двоих, которым пора уже было разлучаться.
Шаги. Малена поспешно поднялась. Волосы ее рассыпались, а одежда - будто сам дьявол вел бой быков. На ощупь вытащила она из сумки гребень и стала искать шпильки. Скорей! Одну шпильку в губы, вторую - в волосы, третью - рука нащупывала на земле. А Хуан Пабло пошел навстречу старику, который не спешил подходить, намеренно замедлял шаги, точнее - топтался на месте. Прическа в порядке, теперь - платье; никак не могла продеть правую руку в рукав. С трудом его натянула. Рванула второпях. Даже швы затрещали. Даже плечо заныло. Сзади, около лопатки... Как глупо сшито платье! Воротничок, чулки... Лопнула резинка. Нашла концы, связала узлом, затянула. Эх, петли спустились. Чуть не потеряла серьги. Хуан Пабло вернулся к Малене. Поцелуй. Не смог уйти от нее без поцелуя. Взял за подбородок, как маленькую девочку, приподнял лицо и, наклонившись, нежно поцеловал. Она вздрогнула и прикрыла глаза. А когда открыла - он уже вышел из убежища. И все же Малена не чувствовала себя одинокой. Она ощущала рядом чье-то присутствие. Теперь ее одиночество не будет казаться таким страшным. Как бы далеко он ни был, все равно она ощутит его рядом.
Одиночество без него - вот что было бы ужасно. Но теперь с ней повсюду будет... сердце ее сжалось, а мысли расходились кругами, как от землетрясения... А кто с ней будет рядом, если Мондрагон выйдет из этого лабиринта лавы, камня и мрака и его поймают?.. Покойник?!
Она не удержалась, вскрикнула. Хуан Пабло взял ее под руку. Наступал час разлуки. Обнявшись, они дошли до Арки каменных кактусов. Перед ними маячила спина Кайэтано Дуэнде. Стаи летучих мышей, обгоняя их, спешили навстречу ночи. Невозможно оторваться друг от друга. Он проводит ее до самого выхода. Дуэнде всматривается и вслушивается - дозорный вовремя предупредит об опасности. Суровые, будто куски лавы, они чувствовали, как горе разделяет их, отдаляет друг от друга. Поцелуями пытались они скрасить печальное расставание. Вот уже показались холодно мерцающие звезды. Пора. В воздухе реют стаи летучих мышей. А кем были они для этих зверюшек, пролетавших, попискивавших, касавшихся их крыльями, едва не налетавших на них? Малена и Хуан Пабло замерли на месте. Не проронив ни звука. Лицом к лицу стояли они во мраке ночи, ожидая, что ночь промоет им глаза и тогда смогут они еще и еще раз взглянуть друг на друга - кто знает, быть может, в последний раз. Хуан Пабло пристально вглядывался в Малену - как хотелось похитить, унести с собой ее образ, скрыть его на дне своих глаз, спрятавшихся в складках распухшего лица. Тщетно пытался он изображать веселую улыбку, улыбку человека былых счастливых дней, но что могла выразить эта пергаментная маска, по которой, словно отшлифованные гальки, скатывались крупные и прозрачные, холодные капли, скатывались и разбивались... Ах, сколько слез стоит крушение надежд, гибель желаний!.. Он жадно вглядывался в ее лицо, а Малена оледеневшими пальцами водила по бесформенному лицу Хуана Пабло и каким-то глухим, словно отсыревшим, еле слышным голосом шептала, что именно таким она хочет сохранить его образ в своей памяти. Вспоминая его лицо, она будет черпать силы, чтобы ждать и выдержать. Это лицо, так непохожее на человечье, этот грибообразный нарост скрывает человека неколебимой воли, который решил вернуться к труженикам побережья, влачащим нечеловеческую, звериную жизнь, - вернуться ради того, чтобы начать заново борьбу. Ее пальцы, ставшие снова мягкими и нежными, легкими, трепетными движениями касались лика зверя, раненого зверя...
Он вырвался из ее объятий, круто повернулся и быстрым, размашистым шагом зашагал обратно. Оглянувшись, она уже не увидела его. Он исчез в какой-то темной расщелине. Она наугад помахала рукой.
Хуан Пабло смотрел, как постепенно сгорал ее силуэт в зареве угасавшей вечерней зари. Сильным рывком он подтянулся ко входу в пещеру и оттуда продолжал следить за девушкой до тех пор, пока не потерял ее из виду, пока от напряжения не навернулись слезы на глаза. Он откинул голову, но разобрать что-либо в быстро наступивших сумерках не мог.
Они были уже далеко. Кайэтано Дуэнде шел впереди, за ним Малена. Растаяли их тени в необъятной и темной ночи, сверкавшей мириадами светляков.


* ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ *

XVI

- Гляди-ка, тетя, гляди!..
Мальчик, как всегда, прислуживал Анастасии на полуночной мессе в дверях таверны "Гранада".
- Сосут и сосут эти гринго!
- Гляди-ка, тетя, гляди!.. - повторил мальчуган и повернул голову - она была похожа на черную растительную губку, наскоро обстриженную чьими-то ножницами. Он, вытаращив глаза, уставился на человека, который только что слез с велосипеда. Слез бесшумно. Будто какое-то жесткокрылое насекомое, сбитое на лету яростными ударами джаза, отдававшимися по улице так, что в ритм им отзванивали все оконные стекла. Человек с велосипедом подозвал его. Сначала поманил рукой, затем замахал шляпой - снял ее с головы и стал обмахиваться, хотя ночь была очень холодная. Человек сплюнул. Сочный плевок. И сам человек, очевидно, не заметил, что сплюнул, правда, во рту уже было сухо. Рин-трин-трин, рин-трин-трин!.. Случайно он задел локтем звонок велосипеда, о который опирался; человек явно нервничал, прерывисто дышал, шляпа в его руках трепетала, точно веер.
Наконец малыш понял, что подзывают его или их с теткой вместе, а тетка ничего не замечала, все внимание ее было приковано к тому, что происходило в таверне, она смотрела туда и приговаривала:
- Сосут и сосут эти гринго!
"Сипе"!.. "Си...си...пе!" - сорвался с места мальчуган и, звонко отшлепывая босыми ногами по сырому от ночной росы асфальту, подбежал к велосипедисту и только тут узнал его...
"Сиииии... пе... сиииии... пе... сиииии... сиииии... пе... сипе!.." - как бы нажимая на педали, притоптывал мальчик по земле, возвращаясь после разговора с велосипедистом к тетке. А та зевала, зевала все чаще, все шире, и вот уже лицо ее казалось огромнейшим ртом - нельзя было понять, от голода это или от недосыпания, не то от того и другого сразу: пусто в желудке, пусто в глазах, пустота во всем теле, однако язык без устали работал:
- Сосут и сосут эти гринго!
- Тееееенька! - потянул ее за руку мальчуган. - Там сеньор Непо. Говорит, чтобы подошли к нему!
- Сеньор Непо?.. Раз зовет - значит, надо!.. - Мулатка оторвалась от двери и пошла к велосипедисту, больше не слушая продавщицу фиалок, незабудок, жасмина, гвоздик, "морских игуанит", девиц непорочных и замужних женщин, которая хотела ей что-то рассказать. Опять, вероятно, вздумала что-то такое ляпнуть, как тогда, под сочельник, когда, изрядно хлебнув, вылезла она на улицу и завопила: "Хочешь верь, хочешь не верь, а это я, Гумер, с самого неба свалилась и здесь объявилась!.. Сколько же там рыжих ангелочков-янки!.. Все равно что в кино..."
"Вино в голову, видать, ударило - увидела то, чего и в помине нет... тоже мне, сравнила с ангелами этих белобрысых болванов, рожи под фуражками точно задницы!.." - отрезала ей в ответ Анастасиа и сейчас за словом в карман не полезла бы, да недосуг - пошла, не дослушав болтовню Ниньи Гумер.
- Два колеса - два башмака, а молодец молодцом один... Кто угадает!.. Только я, только я... - приветствовала мулатка сеньора Непо, который, придерживая за руль велосипед, легко катившийся под гору, спускался к Почтовой арке.
- Попросил разрешения прийти на работу попозже...
- А поскольку работа - преступление, - прервала его Анастасиа, - и преступник всегда возвращается на место преступления, то и вы никак не могли удержаться, чтобы не сунуть сюда свой нос!
- Мимоходом, просто мимоходом. И задержался здесь потому, что увидел, что ты торчишь в дверях...
- Сосут и сосут эти гринго!
- Эка новость!
- Новость не новость, зато истина!
Мальчик следовал за ними мелкими шажками, семеня маленькими босыми ножками, - доволен он был, что идет рядышком с задним колесом велосипеда, которое вертелось, вертелось, вертелось, а дон Непо, как заправский бедняк, топал по земле пешком. Недаром всякий раз, как разговор заходил о том, что кто-нибудь завел себе сипе, тетка говаривала: "Топай, деточка, по земле, нажимай, земля - велосипед бедняков".
- Вы сейчас домой направляетесь?.. - Мулатка прибавила шагу - мужчина шел так быстро, что ей тоже пришлось "поднажать на педали".
- Домой. Правда, дома я уже был, потом уезжал, снова вернулся и снова уехал. Ищу внука, нынче он уехал спозаранку и до сих пор его нет как нет. Хуже всего то, что уехал он на телеге - мало ли что могло случиться в пути. Уже спрашивал о нем и на строительстве, куда он возит известь. Был в Гуарда-Вьехо, в Ласарето, повсюду был - нигде нет. На Марсовом поле был, в Сайта-Кларе, в Вилья-де-Гуадалупе, даже там, где монахи-салесианцы строят...
- На вашем месте я обратилась бы прямо в полицию...
- Почему прямо?.. - Холод сжал его сердце, как только он вспомнил о своем помощнике, об этом беглом заговорщике, которого разыскивает полиция, хотя, по правде говоря, мулатка права: из полиции сразу дали бы знать, если бы что-нибудь произошло с Дамиансито, а что касается помощника, то лучше о нем не спрашивать даже по телефону.
- Конечно... - настаивала Анастасиа. - Полиция все знает, она знает, кто и где "отсиживает", кто ранен и лежит в госпитале, а кто уже стал закуской для могильных червей...
- Типун тебе на язык!
- Я же пошутила!.. Как он может погибнуть!.. Известно бы стало... Вести перелетают быстро, тем более теперь, когда есть эта балаболка - радио!
- Радио не по мне! Радио?.. - скривил в усмешке губы дон Непо, даже усы зашевелились. Он поморщился от отвращения, которое тут же сменилось раздражением. - Радио?.. Довольно с меня и той шлюхи, что от радио пошла - этой "Роколы"! Как услышу, так тошнота подступает!
- Конечно, вам по вкусу, плут вы этакий, больше эти пон... пон... пон... на маримбе, в три утра. Вы же человек старой закваски и предпочитаете вальсы...
- Даже маримба, Анастасиа, даже маримба. Раньше она мне нравилась, а теперь слушаешь, слушаешь без конца - оскомину набил...
- Рааааадиогазеееета!! - завопил мальчишка, выбежав вперед и изображая хромого - одна нога на тротуаре, другая - на мостовой.
- Вот видите, даже мой цыпленочек помешался на "Радиогазете"...
- А то еще говорят, те-е-нька... - обернулся мальчуган. - Лоте-лоте-лоте... рея... на билет - велосипед!..
- А у меня аж челюсти сводит, как услышу: "Доктор, не могу ходить, чем болезнь эту лечить? - Ха, пользуйтесь голубыми такси".
- Ну, так это фирменная реклама такси, - заметил дон Непо.
- Это форменное издевательство над людьми, а не реклама!..
Раздались удары часов на башне, повторенные эхом.
- Надеюсь, - продолжал свою мысль Непомусено, - может, он к этому часу явится. Никогда Дамиансито не задерживался до глубокой ночи. Просто ума не приложу.
- Спросите в полиции...
- Завтра, пожалуй, так и сделаю.
- Но как же можно лечь спать, не разузнав? Узнайте сейчас же. Вот будем проходить мимо лавки "Ла Селекта", где дон Чако торгует, попросите разрешения позвонить по телефону.
- Да нет, лучше уж я не буду ложиться, поеду искать. Что бы еще сделать? А полиция... да, да, полиция... Ловушка это - с полицией-то, спросишь, да засядешь кормить клопов...
- Что правда, то правда, - широко зевнув и потянувшись, согласилась мулатка. - А вы не спрашивайте о внуке, о Дамиансито. Кто вас просит называть имя? Спросите о телеге с быками...
- Все равно...
- Ладно, не хотите спрашивать у поли... пов, не спрашивайте...
- Давайте у Колумба съедим по тамалю, - предложил дон Непо, подгоняя велосипед и ускоряя шаг; он по-прежнему шел пешком и увлекал за собой обоих своих спутников.
- Что верно, то верно, - поддержала Анастасиа. - С хлебом и горе не горько...
- А то перекусим здесь, в "Сайта Роса", у негра Роу...
- Дорого здесь, дон Непо, да еще к тому же тут тоже есть "Рокола". Лучше у Колумба, на свежем воздухе, спокойнее, а кроме того, там, ежели еще чего захочется, перейдешь площадь и зайдешь к китайцу, что торгует требухой...
- Нет, по-моему, вкуснее тамаль с лепешкой, с кофе...
- И мне это тоже по вкусу, да ежели еще отщипываешь по кусочку...
Торговка тамалями отделила три порции густой маисовой каши с кусочками мяса, завернула в банановые листья. Анастасиа взяла их в руки, но, обжегшись, стала дуть на пальцы; перекладывая тамали с руки на руку, торопливо понесла их к скамье. Усевшись рядом, дон Непо, мулатка и мальчик развернули тамали и принялись их уписывать - без хлеба, без кофе, ни того и ни другого у них не было, - орудуя пальцами.
Две головы повернулись одновременно: голова дона Непо и голова мулатки. Откуда-то донесся перестук колес телеги. Они выжидали - кусок застрял в горле. Вдруг Дамиансито?.. Дон Непо не выдержал, отложил тамаль и встал... И в самом деле - оказался Дамиансито... Он был один, без помощника... Дон Непо пошел навстречу... Внук проворно соскочил с телеги, подбежал к быкам, остановил их... Анастасиа сорвалась со скамьи - она готова была беспощадно расправиться с мальчишкой, который пытался было вскарабкаться на велосипед и нажать на педали, но не сумел и уронил машину.
- Стой, несчастный, не то убью!.. - кричала му^латка, бросившись вдогонку за мальчуганом. - Стой, тебе говорю!.. Стой!..
Дамиансито поздоровался с дедом, улыбнулся, почуяв аппетитный запах тамалей, и сказал:
- Одному только богу известно, до чего хочется проглотить тамальчик! Еще когда проезжал я Пласиту, мне навстречу попадалось много торговцев тамалями, и очень уж аппетит у меня разыгрался, но я не стал останавливать быков, и без того они притомились.
- А твой помощник? Где его оставил?
- Моего помощника?.. - Крики Анастасии: "Стой! Остановись!" - слышались уже где-то вдалеке; видимо, никак не могла она догнать малыша. - ...Помощника я оставил там, за скотобойней, где начинаются зольники без конца и краю. Там он остался ждать поезда.
- Ас Хуамбо он говорил?
- Думаю, что говорил. Они были вместе...
- Тамаль у тебя остынет... Похоже, эта женщина совсем рехнулась. Ненормальная, готова убить ребенка только за то, что он на велосипед сел...
Обеими руками Дамиансито запихивал тамаль в рот, да с таким наслаждением, будто отродясь не пробовал ничего вкуснее тамаля.
Дед понизил голос:
- Я тут совсем извелся - смотрю, тебя нет и нет. Даже на работу не поехал. Попросил отпустить. А вдруг, чего доброго, вас арестовали! А может, думаю, задержали из-за того, что на телеге фонаря нет...
- Как раз из-за этого задерживали. Один полицейский хотел даже забрать...
- Вот видишь...
- Но я уже был один.
- К счастью! Ну, и как? Отпустил?
- У меня с собой была фактура на перевозку извести для дворца, который строит директор полиции за Санта-Кларой. Показал - и все в порядке.
- Именно этого я и опасался. Придерутся к какой-нибудь ерунде. Дальше - больше. А в полиции размотают, кто такой этот помощник. Даже злейшему врагу моему не пожелаю того, что пришлось мне пережить за эти часы. Чего только не приходило в голову - и что тебя избивали, и что тебя повесили... одна отрада - велосипед, хотя подчас я так волновался, что казалось, еду не на двух колесах, а на ослином хвосте. Пропадешь ни за грош, даже сам не знаешь, когда и где. Такова уж судьба. За одну ночь по макушку увязнешь, и не успеешь уразуметь, что к чему... А насчет этого человека, так мы даже не знаем, как его зовут. Говорил он, что его имя Табио Сан. Может, это прозвище?.. Табио Сан... Попробуй-ка разберись...
Он привстал со скамьи, на которой сидел рядом с внуком, поглощавшим подрумяненный тамаль. Захватывая в щепотку маисовую массу, внук запихивал ее глубоко в рот и, казалось, испытывал удовольствие не только от самой пищи, но и от облизывания пальцев - тщательно облизав их, он брался за другой кусок тамаля, иногда обнаруживал в маисе косточку с мясом. А дед, стоя у скамьи, вытягивал, насколько мог, шею, разыскивая Анастасию и мальчугана. Но тех и след простыл. На площади высилась статуя Колумба, взгроможденная на колонну перед бассейном с затянутой зеленоватой слизью стоячей водой, в которой обитали лягушки.
- Исчезли они вовсе, - произнес дон Непо, так и не увидев мулатку, которая продолжала догонять мальчика; подбирая по пути гальки, она бросала их в мальчугана, а тот во весь дух мчался уже через Театральную площадь. - Более сумасбродной и нескладной женщины я не видывал. Мальчонку вот жаль... Значит, птичка улетела, сынок? - обратился он к молчавшему Дамиансито.
- Я все думаю о том, что вы сказали... об этой нескладной женщине...
- Заканчивай, да пошли. Может, еще хочешь? Молодость аппетитом славится!
- Да вознаградит вас господь, дедушка, но я уже сыт! - ответил внук, подходя к лежавшему на земле велосипеду. - А что, если вашу "лошадку" мы погрузим на телегу, пусть отдохнет...
- Как хочешь, сынок. - Дон Непо подошел к Дамиансито и ласково потрепал его по плечу. - Я счастлив уже оттого, что вижу тебя целым и невредимым!
Пустились в путь быки - грузные, неторопливые, покорные; покатились колеса телеги - потекли мысли деда и внука. Много вопросов вертелось в голове у каждого, но они не проронили ни слова... Прошел ли поезд, которого поджидал помощник? Успел ли он вскочить и уехать? Быть может, и успел - поезда здесь замедляют ход. А если случаем он опять вернется к ним?.. Об этом, впрочем, думал один дед. Смутная тревога не покидала его: если тот опять появится у нас дома, скажу ему, что оставаться нельзя, очень опасно, чересчур опасно. Он это поймет. В первый раз пронесло. И к тому же я не знал тогда, кто это, да и явился он, словно из сна. Конечно, я спал, а проснувшись, увидел перед собой... Кого?.. Человека, который мне приснился, вожака, которого только что видел во сне, когда он стоял на огненной карете, среди мужей и дев бури, вздымавших вверх знамена, плуги и винтовки, и еще призывал: "Вперед, люди! Люди, вперед!.." Но все это было во сне, а как проснулся, так увидел рядом с собой этого человека из плоти и крови. Спустился он с огненной кареты - и будто из сна я вытащил его, тащил, тащил, пока не увидел живого, реального, возле постели.
Теперь было иное. Дон Непо как бы пробудился после тяжелого кошмара. Пробудился, дрожа при одной мысли: а вдруг что случится с внуком и с ним... ну, с ним - не важно, он уже стар, пусть даже убьют...
Поток мыслей оборвался - он решил не принимать пришельца, если тот возвратится, вот и все. Спросил у внука:
- А Хуамбо что поделывает, куда он подался?
- К себе домой, - ответил Дамиансито, - мы оставили помощника ждать поезда, а Хуамбо поехал со мной до центра. Самое любопытное было то, что с ним прибежала собака и с ним вернулась - что за зверюга!
- А помощник говорил с Хуамбо? - снова спросил его дон Непо.
- Должно быть, говорил...
- Так, значит, ты не слышал?
- Нет, я ушел, надо было получить по счету да отдохнуть. А после встретился с ними - опять на том же месте, как условились, на углу Лас-Араукариас.
- А тебе, сынок, он о чем-нибудь говорил? Вечно старики докучают вопросами, но ведь если, черт побери, не спросишь, так ничего и не узнаешь, вот и бродишь по свету - ни дать ни взять живой покойник!
- Да, об одной большой заварухе, которую они затевают. Похоже, что-то новое, еще невиданное. Все мы, кто работает, остановим нашу работу в условленный час какого-то дня - только какого, еще неизвестно, никто не знает. И не начнем работать до тех пор, пока нам не увеличат жалованье, пока не сократят время работы, пока... не знаю, что еще...
- И таким образом хотят добиться чего-нибудь от правительства? - неопределенно протянул дед, прикидываясь, что он ничего не знает, хотя Табио Сан посвятил его в свои планы, но если бы даже пришелец не сделал этого, так или иначе дон Непо видел во сне огненную карету и уже догадался, что незнакомец - народный вожак; однако надо было выведать у внука, не предлагал ли тот ему активно участвовать в их делах, не вовлечен ли внук в эту опасную затею, которую он, дон Непо, считал переливанием из пустого в порожнее: еще бы, без оружия свергнуть правительство - ха-ха, где же это видано?
Армейские грузовики, перевозившие из Ла-Педреры строительные материалы для сооружения взлетных дорожек на аэродроме, то и дело окатывали их ослепляющим светом своих фар, оглушали рокотом мощных моторов, и лишь временами дон Непо и Дамиансито могли насладиться молчанием ночи, пронизанной таинственными звуками и мерцающими звездами, залитой лунным светом.
- Вот таким образом, дедушка... - ответил наконец Дамиансито, мысли его текли медленно, так же как брели его быки, - путем забастовки хотят свергнуть правительство и отобрать власть у "Тропикаль платанеры", у электрической фирмы, у железной дороги...
- К счастью, он уехал, да поможет ему там господь бог. Чересчур рискованно было держать его у себя. Вот, к примеру, Консунсино так и таращила глаза - нет, не глаза, а кинжалы! - на твою телегу всякий раз, как ты проезжал мимо, и все расспрашивала, что это за подручный у тебя, больше похож он, дескать, на хозяина...

На углу Лас-Араукариас, совсем рядом с железнодорожной насыпью, остался Табио Сан, помощник; он ждал первого поезда, чтобы ехать дальше. Луна подчеркивала тени на железнодорожном пути - линейные часы без стрелок и цифр, часы, у которых каждая шпала отмечала минуту вечности. На первый взгляд он не поезд поджидал, а время; выжидал тот условленный час, когда все должно было остановиться - и поезд, и луна, и телега, бесшумно удалявшаяся по зольникам, праху смерти.
Рывком он натянул шляпу на лоб и решил не ждать, пошел мимо беззубых рвов, мусорных куч, мимо теней бродячих собак и лошадей, пока не поравнялся с белопепельным деревом, к которому прилепилось что-то похожее на лачугу. Он постучал в дверь цвета старой коры.
- Кто там?.. - немного погодя послышался из-за двери голос, хриплый от кашля.
- "Чос... час... мой_о_н... кон..."
Подалась сонная дверь - такие двери обычно не знают, кто через них проходит, - и открылся проход в крошечное патио с засохшими, парализованными геранями и розами, на которых было больше листьев, чем цветов, и больше ветвей, чем листьев, и все это сплошь покрывала мертвенная пыль пепла. Он подошел к жилищу, входом в которое служило, очевидно, старое окно. Дряхлый пепельно-серый пес - спина его, покрытая плешинами и плешинками различных размеров и форм, напоминала географическую карту - встретил Сана ворчанием. Пес с окаменевшим взглядом был из тех собак, что не умеют радоваться и от удовольствия лишь ворчат. Он поднял голову и пошевелил хвостом, когда пришедший хотел его приласкать. Жилые комнаты находились ниже. Табио Сан спустился по ступеням, даже не глядя под ноги. Жил он тут недолго, но эти три ступеньки ему были хорошо знакомы. Керосиновая лампа освещала нехитрое убранство - зеркало, комод, стол, стулья, с которых, по-видимому, недавно смахнули пыль, но они снова покрылись пепельным налетом. Следуя за ним, в комнату, потягиваясь, вошел и дряхлый вислоухий пес, на пороге затряс мордой, будто желая стряхнуть дремоту, а за псом появилась и Худасита. Она было задержалась в дверях, выходивших на улицу; прижавшись ухом к доске, прислушалась, не идет ли кто. Не то подавляя улыбку, не то сдерживая слезы, она поздоровалась с пришедшим. Вглядывалась в его лицо, отводила глаза, жевала губами, но не произнесла ни слова. Ей было настолько приятно видеть его здесь живым и здоровым, что...
- Что же это такое, ты стал похож на паяца!.. - вот и все, что смогла она наконец вымолвить.
- Паяц из цирка большого дикого _Зверя_!.. - попытался он пошутить, боясь, что она начнет изливать свои чувства по поводу его вида - он был одет бедно, в простых штанах и рубашке, в старой, порванной пальмовой шляпе, в крестьянских самодельных сандалиях-гуарачас вместо туфель и с ног до головы покрыт какой-то белесой пылью, белее, чем седая пыль пепла.
- Мне удалось добраться сюда под видом грузчика, на повозке, груженной известью.
- И лицо ведь изменилось. Оно таким не было. Стало какое-то толстое или распухшее.
- Года сказываются, Худасита, и работа на побережье.
- А вот по разговору - тот же...
Она вышла в другую комнату, служившую спальней, и принесла какой-то предмет, спрятав его под фартуком, а затем с решительным видом, словно выполнение долга побороло чувство стыда, поставила на стол. Этим предметом оказался большой эмалированный ночной горшок немецкого производства; дно горшка было двойное. Всякий раз, когда Табио Сан появлялся здесь, она напоминала ему инструкцию - хотя ничего не было проще этой инструкции.
- Если услышите, что в дверь стучат, прежде чем пойти открыть, используйте его...
- Не смеши меня!
- Используйте его!
- А если позовут не меня и мне надо быть наготове?..
- Используйте его! Ваша обязанность - иссс... пользовать его...
- Ладно, честно говоря, при одной мысли о том, что нагрянула полиция, я, конечно же, его использую... и океаны покроют материки... ха-ха-ха!.. - расхохотался он и обнял ее. - Ну, как ты поживаешь, Худасита?.. Ты даже не обняла меня!
- Смотрите, еще ребра поломаете! Это вас надо спросить, как вы поживаете, а что касается "кума", - показала она на горшок, красовавшийся на столе, - так лучше держать его полным, если есть какие бумаги, пусть будет собачья моча, пусть Бласко его наполнит, хотя он настолько стар, что даже для этого непригоден...
- Пусть будет хоть самого дьявола... лишь бы не нашли переписку, Худасита!
- Когда заберете оттуда письма, я отмою его кипятком с щелочью и креозотовым мылом. Больше так оставлять нельзя - воняет...
- Эх, горшок-то не простой... мыть его нельзя водой!
- Смотри-ка, даже стихами заговорил!.. Однако если его не мыть и не оттирать губкой с песком, то весь дом провоняет, как матрас паралитика!
- И все же, пусть будет так, для безопасности...
- Преувеличиваете...
- В таких делах я предпочитаю преувеличивать, ты знаешь.
- Может, вы и правы. Если бы мой сынок так остерегался, им бы не удалось его схватить. Уже шесть лет миновало, как его расстреляли. Шестерых в тот день расстрелял _Зверь_... Ах, за эту кровь еще надо отомстить... видит бог, надо отомстить!
- Ну, "кума" уже можно выставить вон, бумаги я достал!
Худасита, вдова Мужа, как шутливо называл ее Табио Сан, убрала таинственный горшок с двойным дном для хранения документов, который открывался и закрывался автоматически, - некое подобие сейфа.
- Все пакеты, - пояснила Худасита, - поступили в мешках с золой, их приносил человек, лицо которого мне еще ни разу не удалось разглядеть, так оно измазано. Ну вот, этот человек заглядывает сюда вечером, собственно, уже ночью. Где бедняки живут, там рассветает и вечереет быстрее, чем в кварталах богачей. Не припомню, рассказывала ли я вам. Выглядит он, как выходец с того света, как душа какого-нибудь угольщика, принесшая в своем мешке пепел мертвеца, и говорит так мало, что если бы не приходилось обмениваться паролем, так я ни разу и не услышала бы его голоса. Вот в последний раз он сказал мне всего несколько слов: "Сеньора, советую вам просеять золу из этих двух мешков, я ставлю их отдельно, и сохраните то, что найдете там..."
- Так и сделала?
- Конечно. Чего мне стоило достать подходящее сито, лучше не рассказывать. Заказать бы его, да просят слишком дорого. В конце концов устроилась, как смогла, - взяла в долг. И на сите, точно блохи, остались кусочки металла, они оказались буковками. Ну и работенка! Пришлось просеять два мешка золы. Не знаю, право, принесет ли еще.
- Вот как раз это я и хотел узнать. Где находится шрифт?
- Здесь. А сейчас читайте ваши письма.
Рука Сансура без колебаний потянулась к пакету, по его предположению, от Малены, - и он не ошибся.
Первую, вторую, третью странички проглотил залпом. Отчет был полный. На этот раз, если все пойдет так, как задумано, он может лично обсудить с ней выводы - слишком оптимистические и рискованные. Среди других сословий выделялось своей покорностью и безропотным подчинением властям учительство, привязанное к государственному бюджету нищенским жалованьем, но вместе с тем - и быть может, именно поэтому - среди учителей более всего ощущалось недовольство. В этом Малена была права. Оставалось установить, насколько глубоким было это недовольство, и не связано ли оно с какими-то личными мотивами, и не ограничивается ли оно только словесными протестами.
Хозяйка дома вынесла "кума" и, вернувшись, предложила Сансуру перекусить. Расстилая скатерть и расставляя тарелки, она отрывисто бормотала что-то себе под нос, будто клохтала курица-наседка.
- Что ж, пойду умоюсь... - наконец проговорил он, все еще находясь под впечатлением от письма Росы Гавидии, как именовалась теперь Малена, и странички которого еще держали его исцарапанные руки, покрытые мозолями и белые от известковой пыли.
- Я посоветовала бы вам хорошенько почиститься. В волосах и на лице пыль от негашеной извести, и если на них попадет вода, беды не оберешься.
- Что верно, то верно...
- Чем бы вас угостить? Яичница с томатом и лучком, немножко риса с молоком, с корицей, как вы любите. Знала бы, что приедете, так приготовила бы кусочек мяса...
- Я пойду с тобой на кухню.
- И будете совать нос не туда, куда надо, и у меня все сгорит. Оставайтесь-ка лучше здесь, со своими бумагами.
Ел он с большим аппетитом. Проглотил яичницу и накрошил в сковородку хлеба, чтобы тщательней подчистить. Рис с молоком съел тоже до последней крупинки, до последней крошки корицы. Кофе. Сигарета. И спичка вместо зубочистки.
- Постель готова, если хотите прилечь... - предложила Худасита; внезапно ее одолел приступ сильного кашля, и, прокашлявшись, она с трудом проговорила: - Чем объяснить, говорю я, что одни письма вы читаете, а другие нет, и как вы узнаете, где самое интересное?.. Вот мне так не узнать. По цвету, что ли, определяете, или по запаху, или еще как?..
- Была бы гадалкой, узнала...
- Да если не умеешь гадать... тот, у кого рука ближе к сердцу, не ошибется...
- Руководствоваться этим рискованно. В борьбе, которую мы ведем, нельзя полагаться на чувства, на интуицию...
- Но сердце стремится туда, куда его влечет, а не туда, куда его тащат...
- Было бы неразумно...
- Читайте, читайте свое письмецо...
- Это отчет...
- А между строк...
- И то, что написано между строк, тоже небесполезно знать.
- Ну, оставляю вас, покойной ночи.
- И тебе того же.
- Ах да, чуть было не забыла... Возьмите-ка лампу да посмотрите шрифты. Взгляните, как я их устроила...
Он поднялся со стула, хотя чувствовал себя очень усталым, взял со стола керосиновую лампу и пошел вслед за Худаситой на задний дворик, где была проложена сточная труба на случай зимних половодий и где находился старый очаг. В топке очага пять горок разного шрифта поблескивали при свете лампы,
- Очень хорошо. Эти свинцовые вулканчики причинят больше ущерба, чем пулемет.
- Вам понравилось, как они сложены?
- Удачно. Это наводит на мысль о гербе Федерации. Если бы пять вулканов на гербе были сложены из типографских литер да еще к тому же могли бы одновременно извергаться, вот было бы здорово... Но все же не стоит оставлять их открытыми, надо спрятать понадежней - у полиции особый нюх на пули и типографский шрифт, они будто притягивают ее магнитом.
- Завтра сделаю. А сейчас пойду лягу. Спокойной ночи. Захватите лампу с собой, в моей комнате есть ночник. До завтра.
Она вышла. В сумраке дворика растворились ее бледное лицо цвета пепла, седеющие волосы - пепельные струи, платье цвета лежалой золы. Он возвратился в свою комнату. Волосы, лицо, одежда, руки - все было покрыто белесой известковой пылью. Словно два призрака встретились и разошлись восвояси. Часы без пружины показывали час, которого не было.
Он вскрывал конверты, вытаскивал листки бумаги и пробегал их глазами, присев на краю койки. Затем наклонился к огоньку керосиновой лампы, стоящей на ночном столике, снял сандалии, закатал рукава рубашки, расстегнул ремень - подсобный рабочий, пеон, покончив с работой и оставив телегу с грузом, ре- шил сбросить с себя одежду, вымазанную в извести, яркая белизна которой завтра будет погребена под мертвенной белизной золы. Спал он без одежды - отсыпался за все ночи скитаний, когда приходилось спать не раздеваясь.
Сообщения из столицы. Протесты шоферов, водителей автомобилей. Они неизменно проявляют солидарность, если речь заходит о пересмотре водительских прав или других документов на машину, если надо отделаться от штрафов за нарушение правил уличного движения. К ним примыкают и водители автомобилей, купленных в кредит в импортных фирмах, которые продают свой товар по ростовщическим ценам с помесячной выплатой. Эти водители работают на машинах, считая их уже своей собственностью, хотя еще не выплачены полностью взносы, а тем временем растут цены на горючее и на запасные части, и в итоге увеличиваются прибыли импортеров автомашин. Вместе с шоферами грузовиков и легковых машин выступают и работающие на твердом окладе шоферы такси, принадлежащих частным предпринимателям, которые эксплуатируют эту отрасль городского транспорта...
Он зевнул. На улице в ночной тишине слышался лишь легкий свистящий шум крыльев летучих мышей, сходивших с ума по луне, щеголявшей в подвенечном пепельном платье, - романтический образ времен его обучения в парикмахерской и жизни в квартале мясников; ему даже почудилось сопение Панегирики, вершащей судьбы человеческие, и сонное бормотание Хуаны Тьмы-Тьмущей - тоже из породы сов. Снова он был среди зольников, где прошло его детство, но уже в помине не было ни Бельялуса, ни людей тех времен, ныне обратившихся в прах. К его ногам подполз пес - слепой, поседевший, замученный блохами. Есть собаки, в старости очень похожие на людей. Он приласкал пса, погладил его по шершавой холке, почесал за ушами, потрепал по морде.
Остальные сообщения - отчеты об обществах взаимопомощи, о синдикатах и братских федерациях, выступавших вместе лишь по случаю Дня отечества или юбилеев, - не представляли интереса. Единственным проявлением рабочей солидарности - явным и действенным - были обращения по поводу смерти кого-либо из членов организации, призывавшие собирать средства, чтобы погасить задолженность по расходам на похороны и оказать какую-то помощь сиротам.
Взаимопомощь... Посмертное единовременное вспомоществование... Он потушил лампу... Малена, конечно, права... Бороться в таких условиях - все равно что добывать огонь из пепла... А добыть его надо!..

Прошло несколько дней. Как-то вечером он решил познакомиться и установить дружественные отношения с нелюдимыми индейцами, которые покупали золу в городе и перепродавали ее на мыловарни.
- Сколько вас?.. - спросил он одного из этих суровых и неразговорчивых людей; прислонившись к стене на углу улицы, тот бренчал монетками в кармане - перебирал и пересыпал их; казалось, звон монет ласкал его слух.
- Немного нас и много... - ответил индеец, помолчав и подумав; острые зубы обнажились, и непонятно было, засмеяться он хотел или укусить.
- Немного нас и много... - повторил Табио Сан в раздумье.
- Да, это так... - холодно произнес индеец.
- А не могу ли я пойти с тобой завтра? Ты ничего не имеешь против? Я беден, хочу немножко подзаработать. Крышу-то я себе нашел, но нет денег даже на бобы и на лепешку.
Индеец хранил глубокое молчание. Однако Табио Сан не сдавался.
- Ты хочешь, чтобы завтра я пошел с тобой в город за золой?
- Хочу, но не завтра. Пойдем послезавтра.
- Да вознаградит тебя бог!
- Мешок для золы есть?
- Один...
- Сил хватит нести?
- По нужде и силы.
- Монеты есть? На что будешь покупать?
- Сколько нужно?
- Немного, совсем немного...
- Но сколько все-таки?
- Значит, есть... - резко оборвал индеец. - Раз есть монеты, послезавтра пойдешь со мной в город, будешь покупать золу, а затем потащишь продавать, цену назначай подороже - я укажу. Незачем продавать дешево. Не захочешь терять свое дело, продавай не дешевле других. Да, я еще забыл вот что: твой мешок, в котором потащишь золу, должен быть из плотной ткани, чтобы даже пыль, не проникала.
- У меня есть такой, большой мешок для муки...
- Вот-вот, - с довольным видом произнес индеец, однако по-прежнему держась на расстоянии. - Их нелегко достать, потому я и спросил тебя.
- Слава богу, ты - хороший человек, не только о себе думаешь. Я не забуду твоей доброты!
- На первых порах я буду учить тебя, если хочешь идти со мной. А потом пойдешь один, на свой риск. А откуда ты?.. - неожиданно спросил индеец - лицо бесстрастное, с медным отливом, шея повязана грязным от золы платком.
- Откуда я родом, говоришь?.. - протянул Табио Сан, рассчитывая выиграть время, чтобы обдумать ответ. - Я из Чуакуса. Знаешь это место?.. Там я родился... А ты здешний? - спросил он в свою очередь, пытаясь закрепить дружественные отношения, хотя это было все равно что пытаться завязать дружбу с камнем.
- Ну вот еще! - Индеец даже сплюнул и взглянул на Табио Сана. - Спятил ты, что ли? Здешний! За кого ты меня принимаешь? Я - настоящий сололатек, из самой что ни на есть Солола!
- А сюда только приезжаешь или живешь здесь?
- Четыре года здесь, но все время собираюсь вернуться на свою землю.
- А где мы увидимся послезавтра?
- На этом же углу, я буду поджидать тебя ровно в шесть. Меня зовут Сесилио Янкор, но знают меня здесь больше как Чило.
Когда Мондрагон сообщил Худасите о своем намерении прогуляться по городу, - как будто за его голову не была назначена баснословная цена! - Худасита даже вздрогнула.
- Вы всегда были благоразумны! Почему же сейчас изменяете своему правилу?.. - Она щелкнула пальцами и прикусила уголок платка. - Если вы и в самом деле собираетесь в город, тогда я сейчас же соберу тряпки и уйду куда глаза глядят. Не хочу омывать слезами камни тюрьмы, и так уж очень много я плакала, когда расстреляли моего сына.
- Знаю все это, Худасита, и знаю, что, быть может, это неразумно!
- Быть может... - подчеркнула она.
- И без "быть может" это чудовищная неосторожность, но так или иначе мне надо установить связи, и как можно скорее, с людьми обеспеченными и... очень осторожными, которых знаю один только я. Эти лица были причастны - так или иначе - к заговору года два назад, а теперь я должен просить у них помощи для продолжения борьбы.
- Вы - дитя, еще верите...
- Верю... в "Отче наш"...
- Еще что скажете?! Я хотела сказать: кому вы верите? Просто дитя - верите, что вас примут. Даже на порог не пустят. Конечно, если в обморок не хлопнутся, узнав, что их разыскивает знаменитый Хуан Пабло Мондрагон. Для них вы продолжаете оставаться Хуаном Пабло Мондрагоном. Для них и для тайной полиции...
В дверь постучали. Два, три раза. Но стучали так нерешительно, что казалось, стучат где-то далеко. Сильнее, настойчивее. Худасита была потрясена, что стук в дверь раздался именно в тот момент, когда было произнесено слово: "тайная полиций". Бедная женщина совсем потеряла голову. Как только Сан исчез из комнаты, она подбежала к "куму", уже не помышляя об инструкции...
- Ктооооооо... - спросила она в дверь, с трудом справившись с кашлем.
- Я...
- Кто я?
- Сесилио Янкор, Чило...
- Никакого Чило здесь нет, - отрезала Худасита, к которой вернулось спокойствие, как только она поняла, что опасности нет.
- Да нет, это я - Чило Янкор...
- Что вам надо?
- Хочу узнать, не здесь ли проживает один человек, он собирался пойти со мной послезавтра за золой.
- Спросите в другом месте, здесь не...
- Где, значит, живет?..
- Не знаю, и не беспокойте больше...
- Извиняйте, сеньора... - послышался голос удалявшегося индейца.
Сан подошел узнать, в чем дело, и Худасита ему пояснила:
- Был тут какой-то глупый индеец, бродит и расспрашивает, не здесь ли живет его товарищ, с которым он послезавтра условился идти за золой...
- Я!
- Вы?
- Переодетый в угольщика, я смогу спокойненько пройти по городу, войти в дома моих друзей...
- Узнают...
- А разве меня узнали, когда я работал подручным, ездил на телеге, перевозил известь, грузил ее в Северных каменоломнях и выгружал в четырех ;| пунктах столицы?.. Та же белая маска... Чего не хватает, так это карнавала...
- Сети вы плетете из слов!
- Никаких сетей, вместо известковой маски на этот раз я пройдусь по городу в маске из золы и пепла.
- И для чего, хотела бы я знать?
- Для того, чтобы отомстить за твоего сына...
- Это может убедить меня, но как убедить тех, у кого дети не были расстреляны?..
- Одни изголодались по свободе, Худасита, другие голодают из-за того, что им нечего есть, а у третьих - голод по земле!
- И каждого вы угостите медком...
- Смотря за что, Худасита. Когда я пришел, ты спросила меня, из какого цирка я сбежал с такой вот оштукатуренной, как у паяца, физиономией. Из цирка большого _Зверя_, сидящего в клетке из лиан. А поскольку спектакль продолжается, то паяц сменил известку на пепел. Это, конечно, трагично - живую, негашеную известь сменить на мертвую пыль, на пепел, оставшийся от угасшего костра. И вот паяц выходит с бубном, зовет на помощь. Шрифты уже есть, но нет помещения, где можно было бы устроить типографию, надо бы достать еще ручной печатный станок, раздобыть бумаги, типографской краски, а кроме того, нужны деньги на оплату расходов по поездкам наших людей, они разъехались на задания по всей стране, потребуются деньги и на подкуп полицейских - да, да, полицейских! Полицейские, как и военные, продаются, ведь деньги, как известно, не пахнут...
- А почему бы сюда не прийти этим важным сеньорам?.. - прищурилась Худасита, вглядываясь в глаза собеседника. - Почему именно вы должны идти, вот о чем я хочу спросить? А потом этот индеец потащит вас в дома своих клиентов, а не в те дома, где живут ваши дружки...
- В этом есть доля истины...
- И еще вот что... - произнесла она с тревогой в голосе. - Если отправитесь с индейцем... как его зовут... Янкор?
- Чило Янкор...
- Я слышала, как он называл себя. Это один из самых богатых угольщиков. Если вы пойдете с ним, то не сумеете встретиться с теми, кто, по вашим расчетам, должен вам помочь - индеец не знает, кто вы...
- Конечно, нет... - воскликнул Табио Сан; он почувствовал, что Худасита припирает его к стенке, и это раздражало его.
- Тогда вы поставите себя под удар, ничего не выиграв.
Он заметил, что она уже успокоилась, видимо, решила, что одержала в этом споре верх.
- Худасита, ты, разумеется, права, но послезавтра я начну учиться ремеслу угольщика...
- Учиться?
- Да...
- Зачем этому учиться?..
- А когда научусь, пойду один, без Янкора, и смогу попасть в дома моих друзей. Теперь мне нужен только план города с адресами, где-то у меня он был в бумагах...
- Ладно, а если вы постучите в двери дома, где живут ваши друзья, и вам ответят, что у них нет золы?
- Подожду несколько дней и снова постучу, пока не накопится зола...
- А если они переехали?
- Расспрошу, где живут, поищу, пока не найду...
- Может, некоторые умерли. Два года прошло...
- Тогда принесу их пепел...
- Святый боже, да уж не колдун ли вы!

XVII

В конце концов это занятие было такое же, как и любое другое - работа совсем не унизительная и достойная гражданина, - и в этой области можно было даже стать знаменитым, как Сесилио Янкор, виртуоз своего дела, который из семи поддувал выгребал золу, не просыпав на пол ни одной щепотки. Но помимо славы чистюли - от кухарки к кухарке распространялась эта слава по всей округе, - Янкор обладал способностью заглядывать в дома именно в тот час, когда это было всего удобнее, и присутствие угольщика не прерывало обычного ритма жизни; он был справедлив и назначал подходящую цену за чистую золу, без примеси угольной пыли, и поэтому никогда не возникало склок; кроме того, он был честен - ни разу из кухни не исчезала ни посудина, ни провизия, хотя он часто оставался один и орудовал в зарешеченном поддувале, круша кружевные бордюры, пики, башни, мосты, замки и прочие фантастические сооружения из слежавшейся золы.
Этого Чило Янкора взял себе за образец Табио Сан. Он также научился приходить в дома в нужный час, чистить поддувало, не пачкая пол, платить справедливо, а также здороваться, не теряя достоинства, слегка приподнимая шляпу. Угольщик, мастер своего дела, не будет снимать шляпы, хотя и находится в чужом доме, чтобы не быть похожим на гостя и успеть вовремя уйти.
Но, в отличие от других угольщиков, излюбленными часами Табио Сана было то время, когда кухарка с сеньорой отправлялись на рынок, а горничная занималась уборкой. Тогда без особых опасений он мог беседовать с хозяином - кухня обычно была расположена в глубине дома, и здесь, в безопасности, его не отказывались выслушать. Ведь это он доставал взрывчатку для бомб и предложил себя в качестве шофера грузовика, который должен был перерезать путь автомобилю президента республики в момент покушения.
- А, это вы, Мондрагон!.. - Владельцев дома охватывал неописуемый страх, когда тот открывался перед ними. - Мондрагон!.. - Когда они произносили это имя, от ужаса даже дыхание перехватывало. Некоторые уже считали его погибшим, неизвестно где похороненным.
- Был Мондрагон, а теперь - Табио Сан... вот возродился из золы...
И те успокаивались. Под другим именем и переодетый угольщиком, он уже не компрометировал их - разве только кто-нибудь донесет, - более того, некоторые даже благодарили его за визит и за удачный выбор места для переговоров, ибо, учитывая нынешнее положение и все прочее, именно кухня была наиболее подходящим местом для обсуждения государственных дел. Однако план, который он предлагал, им не нравился, и почти все отвергали его, как неосуществимый, хотя он был не более опасен, чем все покушения, государственные перевороты и революции, когда жизнь ставилась на карту. Но кое-кто все-таки не отказывался от помощи забастовщикам. Пусть забастовка будет объявлена, каков бы ни был результат - в ней участвуют многие, и потому ответственности меньше, вообще все можно переложить на чернь.
- Д-д-д-д-дело н-н-не п-п-прив-ведет к п-п-пол-ложительному р-р-р-результ-тату, - утверждал один адвокат, похожий на иезуита и заикавшийся от природы. - Н-н-н-о ее-сли в-вы, Мон-мон-мондраг-гон, счит-т-таете, что эт-т-то н-необходимо, рас-с-с-счит-т-тывайте н-на м-м-меня...
- По-моему, вся эта история с забастовкой скверно пахнет, - говорил другой. - Это все же дело рабочих... Как же мы, медики, сможем участвовать в забастовке, если клятва Гиппократа запрещает нам отказывать в помощи больному, обращающемуся к врачу?.. Такого рода вопрос еще надо обсудить с коллегами...
- У меня нет никаких сомнений. Я согласен, Хуан Пабло, - не задумываясь, ответил один коммерсант.
- Хуан Пабло не существует, есть Октавио или Табио...
- Идея забастовки мне кажется удачной, но может случиться так, что какие-нибудь пройдохи откроют свои магазины и ларьки, тогда как мы, патриоты, закроем свои и будем чесать затылок.
- Я согласен попробовать... это... насчет забастовки... - заявил еще один.
Табио Сан даже подскочил:
- Нет, нет, в таких случаях нельзя пробовать! Забастовку надо объявить и поддержать!
- Хорошо, в таком случае пусть объявляют... Мы поддержим!
- Единственное, что мне не нравится в вашей забастовке, - заметил землевладелец, любивший поострить с наивным видом, - это то, что у нее военный чин: вы говорите, она генеральная - всеобщая, а мы и так уже устали от галунов. Впрочем, клин клином вышибают, поскольку забастовка генеральная, так, быть может, она вышибет хоть одного генерала.
Но встречались и упрямцы.
- Это приведет к анархии в стране... Все постараются нагреть на этом руки... Каждый будет ссылаться на то, что он имеет право командовать... Забастовка - ведь это, по сути, социализм!.. Положение в стране не таково, чтобы менять платья. Что же касается забастовочного движения, все знают, где и как оно начнется, но никто не знает, где окончится... и кто возглавит правительство...
Встречались и забубенные головушки, хотя головы их, еще не облысевшие, отнюдь не напоминали бубен. Например, дон Ансельмо Сантомэ так загорелся, что чуть ли не сам совал голову в гильотину:
- Согласен, согласен! За свободу - все!.. Мобилизуем массы... и пусть немало голов падут под этот каток, называемый всеобщей забастовкой, лишь бы уничтожить _Зверя_, лишь бы восстановить утраченные свободы! Ах, но это бесспорно, и завтра никто не скажет, что Ансельмо Сантомэ, дескать, не разбирается в социальных проблемах, не видит конфликта между трудом и капиталом, существующего и у нас, и в других странах. Очень хорошо! Великолепно!.. - Дон Ансельмо потирал руки. - Ради свободы - любое самопожертвование!.. Я поговорю с моим портным, с моим сапожником, с механиками из гаража, где ремонтируют мое авто, и будет стыдно, если кто-нибудь из них откажется присоединиться к забастовке... да, я еще поговорю с моим парикмахером!.. С моим парикмахером, я было совсем забыл о нем, а ведь это самое главное, как и у всех фигаро, язык у него отменный, попугай что надо...
Сан про себя отверг идеи дона Ансельмо насчет пристрастий своих былых товарищей по профессии, вспомнив учителя-костариканца, из-за которого он выбрал фамилию Мондрагон и который научил его первым буквам, дал первые книги.
- А священники?.. - продолжал дон Ансельмо. - Священники могут участвовать в забастовке? Они могут отказаться служить мессы? Или пусть служат, пусть служат в закрытых церквах, только для пономарей... Что они могут?.. Не крестить, это да, не исповедовать, не венчать никого, не соборовать, иными словами, пусть сложат руки на груди... Ах, но ведь это всеобщая забастовка, а сложа руки забастовку не проведешь!.. Вот видите, Мондрагон, - простите, я хотел сказать Сан, - насколько Ансельмо Сантомэ в курсе всего того, что происходит в мире...
Он смолк, радостно потирая руки, как человек, который уверен в успехе своих планов, а затем приблизил губы и усы a la Boulanger {На манер Буланже (фр.).} к уху угольщика:
- _Алые камелии_!
Оба замолчали. Сантомэ поднес руку к груди, прижал к сердцу черно-траурный галстук. Затем вытащил платок и тихонько высморкался.
- _Алые камелии_!
"Каким далеким и романтичным все это было!" - подумал угольщик, услышав пароль неудавшегося заговора, пароль, который ассоциировался в его мозгу и с поездом, остановившимся около флажка, и с забытым букетиком, и с телеграммой. А спустя несколько лет - другой такой же букетик, да, букетик был такой же, только цветы были свежие... он вернул ей эти цветы, вкладывая в этот дар двойной смысл, еще не подозревая, что уже раскрыт заговор и что эти алые цветы станут опаснее динамита.
Совсем как невиданный в этих местах аристократический снежный ком с горы, катился и разрастался новый - ком пепла и золы - движение пролетариев. "Угольщик свободы" теперь приходил в дома уже не за прахом сожженных деревьев, а ради сообщений о подготовке забастовки. Не хватало лишь искры. Только искры!.. У этого человека был странный вид: натянутая до ушей старая истрепанная пальмовая шляпа; поднят воротник грубой куртки, порванной на локтях; выцветшая рубашка, то ли вытащенная из мусорного ящика, то ли побывавшая на пожарище; болтаются штаны, дырявые на коленках. На плече веревка, под мышкой двойной мешок из джутовой ткани, руки будто в пепельно-серых перчатках из золы; он даже походку индейца перенял - правда, тот ходит уже не обычной рысцой, как почти все индейцы-грузчики, - и усвоил своеобразную манеру говорить: будто выплевывает камни.
В подъездах угольщик спрашивал: "Зола есть?", на что открывавший дверь, чаще всего служанка, отвечал как заблагорассудится, однако если ответ был неуверенным, нерешительным, то угольщик настаивал, опять стучал в дверь и повторял свой классический вопрос: "Зола есть?" Он стоял на пороге до тех пор, пока служанка не возвращалась с положительным ответом или не хлопала перед его носом дверью. Если его пропускали во двор, пренебрежительно бросив: "Зола есть", - тогда следовал второй классический вопрос: "Кобель есть?" (приходилось заботиться о собственной безопасности - порой в этих тихих домах встречались такие зверюги, бродившие без привязи, что благоразумней было заранее принять меры предосторожности, чтобы потом не удирать в надежде, что собака не догонит, или не уходить в изорванной в клочья одежде). Служанка объявляла: "Есть, но он привязан", или: "Да, есть, но не злой", или: "Да, есть, иди за мной, раз со мной - он тебя не укусит". Покровительство служанки исключительно важно. И надо дать ей возможность почувствовать себя покровительницей, пока, следуя за ней, пересекаешь патио, коридоры, переходы, а на кухне тактика отношений с кухаркой заключается в том, чтобы не глазеть по сторонам, чтобы не дать ей повода крикнуть: "Чего глаза-то таращишь, паршивый индеец... что ты здесь увидел такого?", а то и обругать тебя. Лучше не разглядывать ее и с самым скромным видом объяснить: "Хозяйка приказала убрать сажу, так, может быть, с твоего разрешения..." Иногда кухарка благоволила ответить, а иногда вместо ответа поворачивалась спиной - вот и пойми, чего она хочет. А главное - работа должна быть выполнена безупречно, как у Сесилио Янкора, иначе, если хоть один кусочек сажи останется на полу, кухарка начнет вопить: "Вечно напакостят эти дикари индейцы!.. Вот тебе щетка, и чтобы вымел все быстро, прежде чем уйдешь, чтоб ничего тут не осталось, слышишь?.."
Единственная дочь дона Ансельмо была замужем и жила отдельно, однако за своим отцом-вдовцом вела неусыпное наблюдение и очень скоро пронюхала о частых визитах угольщика и о его беседах с отцом. Пришлось отцу объяснить ей, что речь, дескать, шла о спрятанном сокровище и что этот человек, кроме того, что он угольщик, еще и мастер по рытью колодцев; как-то, копая колодец глубиной метров в шестьдесят, он нашел клад - глиняные кувшины, битком набитые золотыми монетами.
- В каком-нибудь из наших домов? - спросила дочь.
- Нет, деточка, в чужом доме. Если бы в одном из наших, тогда все было бы просто...
- И что ты собираешься делать?
- В этом все дело...
- Хорошо, но надо устроить так, чтобы тебе досталось все целиком...
- Или по крайней мере большая часть. Уж не думаешь ли ты, что тот, кто мне сообщил об этом, удовольствуется лишь пустыми кувшинами, чтобы передать их в Археологический музей как памятники древней культуры майя?
Дочь ушла, а дон Ансельмо начал расхаживать по застланной коврами зале, сначала закрыв одно из шести... Нет, семи или, пожалуй, восьми окон... какое идиотство иметь столько окон... и сигарета еще погасла. Всегда его возмущали эти шесть, не то семь, не то восемь окон. Но таким он унаследовал дом от своих родителей - с шестью, не то с семью... - никогда не удавалось ему сосчитать - просто противно было считать, - сколько окон в доме; и никогда эти окна не открывались одновременно, - во всяком случае, он никогда не видал, чтобы все они были открытыми - открывалось одно, два, даже четыре, и то только в праздник тела Христова, да и кто бы смог открыть все замки, что имелись в доме: и массивные щеколды, и шпингалеты, и крючки, и цепочки...
Если принять во внимание, что все это - бойницы и стены как в крепости, - воздвигалось для обороны от пиратов и мятежников-индейцев, то какая польза от всего этого теперь, когда дом уже не защищал от веяний времени и подрывной дух социализма, коммунизма, большевизма проникал повсюду?..
Он снова пососал сигарету, но она погасла. Он пошел взять другую сигарету в раскрытом ларчике, стоявшем на угловом мраморном столике. Белый мрамор и зеркало величиной с окно. Шесть угловых столиков, семь угловых столиков, восемь угловых столиков - он также никогда не пересчитывал их. Ни одного. Ни одного окурка. Все унесла дочь. Но ведь ларчик был полон. Она унесла все. Он пожал плечами - зачем еще пытаться что-то понять, когда и так все понятно, - хмыкнул под нос и поспешил в спальню: найти где-нибудь сигарету.
Ему очень хотелось курить, вдыхать и выдыхать дым, чтобы активнее работал головной мозг; есть люди, которые могут думать лишь в процессе курения, и он принадлежал к этой категории.
Как же представить себе то, что называется всеобщей забастовкой?
Вышагивая уже с горящей сигаретой во рту, он время от времени останавливался перед одним из шести... нет, семи... нет, не семи - восьми зеркал, спиной к одному из шести, или семи, или восьми окон и мысленно видел себя мальчиком, наряженным в костюм рабочего, с взъерошенными белокурыми волосами, которые упорно не поддавались никаким гребням, лицо, руки, полотняные штанишки вымазаны сажей, в руках деревянный молоток: он декламирует стихотворение "Забастовка кузнецов", вызывая восторженное одобрение родителей, родственников и юных друзей. Он смотрел на своих родителей, на своих дядей и теток, на приятелей, аплодировавших забастовщику. А его мачеха плакала. Из-под век, опустившихся под тяжестью прожитых лет и его бесчисленных злых шалостей - только ему одному позволялось смеяться над кем-либо в доме, - выкатывались слезы, большие, точно жемчужины или бриллианты, сверкавшие в ушах, на груди и на пальцах зрительниц.
Тогда впервые он услышал слово "забастовка", но с той поры прошло уже много лет, и вот теперь, уже стариком, он пытался вообразить ее как нечто более серьезное, чем просто разложение... некое разложение, которое все же сплачивает... сплачивает - что? "Что же в конце концов - сплачивает или разлагает?" Он представлял себе лишь два действия: полное разрушение, отказ от какого-нибудь созидания, а затем возрождение, воссоздание всего, что было несовершенным...
Вернувшись из города, Табио Сан устало и тяжело бросился на постель, осушив несколько стаканов воды, ужасной колодезной воды, которая тоже отдавала пеплом.
Полдень. Казалось, что все здесь поджаривается на медленном огне - на тлевших под пеплом углях. Мысли бились, рвались наружу - казалось, можно было даже услышать их. Надо срочно найти помещение для типографии, пусть самой маленькой, но тщетно стучался Табио Сан в двери.
- С большим удовольствием, - ответил ему горбун, похожий на цербера, одетый в элегантный лондонский костюм, - но только при одном условии: это помещение должно быть оформлено на ваше имя, Мондрагон.
- Сан, Табио Сан...
- А для меня, дружище, вы - Мондрагон, человек, переживший знаменитый заговор, а не какую-то там забастовку. И поэтому я предлагаю вам - пойдемте к нотариусу и переведем на ваше имя любое из моих домовладений, наиболее пригодное для типографии.
Недаром все-таки звали горбуна Хуан Канальято. Он, каналья, великолепно знал, что это невозможно, - именно потому и предлагал.
"Дом... - повторял про себя Табио Сан, лежа на койке, - дом... А собственно, к чему дом, достаточно подыскать крышу и стены и наладить хоть крошечную типографию..."
Он уже заручился обещанием одного вполне надежного наборщика - работать в этой типографии. Этот наборщик был известен под прозвищем Крысига, потому что очень походил он на крысу и очень пристрастен был к сигарам - никогда не выпускал изо рта сигару, чуть ли не больше его самого. Как-то к нему неожиданно подошел Табио Сан - как есть, в своей извечной кофейного цвета с искоркой куртке с истрепанным воротником, с протертыми рукавами, в зеленой пропотевшей рубашке с черной тряпкой - неким подобием галстука, - и сказал, что есть типографское оборудование, но надо где-то его разместить...
Крысига не только был ловким и неутомимым наборщиком - пальцы его, словно петушиные клювы, так и клевали, будто зерна маиса, литеры из наборных касс, - он знал назубок типографское дело. Он готов был набирать и печатать все что угодно - листовки, газеты, памфлеты, объявления, надеясь, что и ему когда-нибудь пожмет руку Мехуке Салинас - общепризнанный ас печатной гильдии. Однако прежде всего надо было подыскать, и не первое попавшееся, а совершенно надежное место для печатного станка, если к тому же удастся заполучить более или менее приличный станок: полиция превосходно знает шум, похожий на гул морского прибоя, который издает такая машина во время работы, и если полицейские ищейки услышат его, они непременно постараются докопаться, где это из букв приготовляют динамит. Самым идеальным, пожалуй, было бы устроиться в какой-нибудь из пещер за городом; в свое время, когда ждали нападения пиратов, в этих пещерах хранились сокровища кафедрального собора, а позднее тут разместились подпольные самогонные заводишки. Однако из-за отсутствия удобного подземного помещения Крысиге пришлось довольствоваться двумя комнатушками и двориком, разделенным пополам стеной, где он содержал школу игры на маримбе - маримба была сейчас в моде, и потому, что она была в моде, приходилось каждый день обновлять репертуар, разучивать какую-нибудь новую вещицу. Четверо или шестеро, а то и восемь нарушителей закона рьяно выстукивали по клавишам и наигрывали какую-нибудь мелодию - уже от одного этого шума можно было сойти с ума, - а когда начинал работать печатный станок, шум его сливался с буйным деревянным ритмом маримбы и аккомпанементом контрабаса, тарелок, барабана и бубна.
Табио Сан полусидел-полулежал на койке - мысли не давали покоя, от знойного воздуха, обжигавшего в полдень, как раскаленная зола, становилось душно. Что-то не поступали известия ни из Бананеры, где борьба продолжалась, ни из Тикисате, где она только начинала разгораться. Несколько раз он проверял - "кума", но в почтовом ящике ничего не было. Хуамбо должен был направиться в Тикисате как можно раньше. Шла большая игра. И мулата приходилось передвигать, словно шахматную фигуру, выточенную из слоновой кости и эбенового дерева - темная кожа и седые волосы - на огромной шахматной доске плантаций Тихоокеанского побережья, где организаторы забастовки готовились сделать мат "Тропикаль платанере".
Следующий ход - передвинуть Хуамбо, но...
Вытянув ноги на койке, Табио Сан старался спиной выдавить углубление в матрасе и устроиться поудобнее...
Следующий ход... но...

Мулату внезапно взбрела в голову мысль отправиться на плантации и поступить работать в качестве грузчика бананов. Он вдруг загорелся желанием искупить свою давнюю вину или выполнить свой давний долг - наказать самого себя за то, что бросил здесь своих родителей. Его отец умер на погрузке бананов... Допустить, чтобы человек, у которого была когда-то собственность, были свои земли, унаследованные от родителей и дедов на Атлантическом побережье... допустить, чтобы человек этот умер, рухнув под тяжестью грозди бананов, лицом - в лужицу крови, хлынувшей из горла... как никому не нужное больное и дряхлое вьючное животное, нагруженное так, что не может уже подняться и падает, захлебываясь собственной кровью, которая льется изо рта - огромной молчаливой раны... Он должен отплатить. Хуамбо должен выполнить свой долг. Он не может работать на плантациях на какой-либо другой работе - только грузчиком бананов...
Он бил себя по лицу открытыми ладонями, нанося удары какому-то противнику, - так выражал свое безграничное возмущение мулат. Сжимал кулаки, чтобы в глаза не вонзились кинжалы ногтей, а пальцы вырывали клочья волос - ему хотелось рвать на себе одежду, наступать самому себе на ноги, давить пальцы ноги каблуками. Терзали его угрызения совести оттого, что позволил он своему старику умереть без всякой помощи, в луже крови. Свидетель всему бог. Бог знает, кем и почему была придумана эта история о том, что отец якобы бросил его в горах на съедение ягуару, а хозяин будто бы вырвал его, Хуамбо, из когтей зверя. Обо всем этом с подробностями рассказывали Хуамбо еще в детстве - и о ягуаре, и о горах, о ночи и о ветре, о высохшей листве, трещавшей, как битое стекло, под шагами хищника, и о застывшем в глазах огне, о прыжке ягуара, похожем на водопад волнистой шерсти. Когда Хуамбо стал уже взрослым, его постоянно преследовал кошмар: он попал в лапы к зверю и старается вырваться, но, проснувшись, он ощущал на своем теле уколы острых пружин, прорвавших матрас, весь в пятнах, как шкура ягуара.
Спасительная ложь: Анастасиа не хотела, чтобы ее братишка испытывал горечь при мысли, что он был просто подарен Мейкеру Томпсону, и поэтому придумала всю эту историю. "Он будет ненавидеть отца и будет любить хозяина", - говаривала мулатка. Именно так и случилось, только от всего этого хитроумного сооружения теперь остался лишь план поездки Хуамбо на плантации Юга, но не для того, чтобы грузить бананы, а в качестве связного, разведчика, с заданием изучить обстановку и проникнуть в управление или в какую-нибудь другую контору под видом технического служащего - вахтера, слуги, дворника...
Табио Сан зарылся головой в подушку, некогда бывшую мягкой, а теперь слежавшуюся, как куча золы, и услышал доносившиеся откуда-то голоса - свой собственный и Хуамбо, пытавшегося, лежа на телеге рядом с Саном, переубедить своего собеседника:
"Место для меня подыщется, конечно; в конторе управляющего я могу быть хорошим курьером, хорошим вахтером, хорошим дворником - все подходит мне, и поступить на работу мне нетрудно. Все знают меня. Еще малышом воспитывался я у Джо Мейкера Томпсона, пользовался его полным доверием. Да, да, все легко, если не захватит меня другой язык и не стану я погрузчиком бананов..." - "А что за язык, Хуамбо?.." - "Другой язык..." - "Но если ты пойдешь работать грузчиком, это не принесет пользы нашему делу..." - "Быть может, и так: однако вначале мне надо свести счеты за отца, иначе жизнь у меня будет поломана и все погибнет - и наше дело, и вы, все..." - "Хуамбо, твой отец простил бы тебе, что ты не выполнил свой обет перед ним, не стал, грузить бананы, если бы узнал, что его сын участвует в великой забастовке..." - "Я посоветуюсь с матерью, на побережье. Отец умер, но мать жива. Посоветуюсь с ней. Ничего не буду говорить ей о великой забастовке, только посоветуюсь. А насчет конторы управляющего, то малыш Боби приведет меня и скажет: "Это - Хуамбо!" И все ответят: "Это - Хуамбо!" А я душе моей скажу: "Час, чос, мой_о_н, кон" - нас бьют, чужие руки нас бьют... Перед вами не Хуамбо, как вы считаете, тот, который для хозяина был Самбито, перед вами Хуамбо, готовый к великой забастовке!" - "Очень хорошо, очень хорошо! Это тот Хуамбо, которого все мы любим, Хуамбо - борец великой забастовки, это не грузчик бананов..." - "Но так будет, только если не захватит меня другой язык, на котором я никогда не говорил с моим отцом, но на котором я буду говорить с матерью и который похож, только похож на тот, на котором я говорю с вами!" - "Но, Хуамбо!.." - "Если меня не захватит другой язык, тогда да!" - "Хуамбо!.." (Охваченный отчаянием Табио Сан еле сдерживался, чтобы не схватить мулата за плечи и не встряхнуть с силой тут же, на телеге, как мешок из-под известки, как пустой мешок; и он готов был это сделать, хотя это было бы непоправимо, но перед его глазами маячила, как живой пример терпеливости, пара кротких быков, покорных, медлительных.) "Хуамбо, нет никакого другого языка! Из-за этой ерунды ты ставишь под удар все, чего мы ожидаем от твоей работы в конторе управляющего. Разве кто-нибудь другой может войти туда, не вызывая подозрений?.. Ради твоего отца ты должен это сделать, ради него..." - "Отец мертв, лежит с открытыми глазами!.." - "Все мертвецы, Хуамбо, погребены с открытыми глазами!.. Все, Хуамбо, все, пока в мире царит несправедливость, и потому ты должен помочь великой забастовке, чтобы добиться мира и справедливости и чтобы погребенные смогли закрыть глаза!.." - "Но вначале я обязан выполнить свой долг, своими муками я должен заслужить любовь отца... Теми же муками, какие испытал мой отец при жизни, - такими должны быть и муки сына до великой забастовки..." - "Но ведь великой забастовки не произойдет, если ей не помочь, если каждый не выразит своей воли, ведь великая забастовка - это воля многих людей, слившаяся в одну-единую волю..." - "Если вы верите в великую забастовку, то почему же вы говорите, что она может не произойти? Я пойду работать в управление, но только после того, как отплачу мой долг за отца. Пригоршни, груды, горы долларов у моего патрона в карманах, в письменном столе и в стальном ящике, он будет говорить мне: "Бери, бери, Самбито, бери, что хочешь..." Ну, а у меня все есть, зато у моего отца не было ничего... У патрона целые погреба вкусной пищи и напитков, комоды и шкафы, битком набитые одеждой, бельем, обувью, чулками, шляпами - и патрон будет говорить мне поминутно: "Бери, Самбито, бери без разрешения, возьми все, чего тебе не хватает..." - ну, а мне в доме патрона всего хватало, все у меня было, в то время как отец голодал, был раздет..." - "И ты думаешь, Хуамбо, что твой отец принял бы доллары, одежду и пищу от бандита, прогнавшего вас с ваших земель?" - "Да, да, но если Хуамбо не хотел бы помочь, он молчал бы о том, откуда он взял эти подарки..." - "Ты испытывал бы сейчас еще более сильные угрызения совести. Это же самообман. А кроме того, Хуамбо, ты уже стар, ты не выдержишь... Грузить бананы - это ужасная работа..." - "Отец тоже был стар, а он работал... а я должен расплатиться сполна хотя бы сейчас... Если бы я был моложе, мне было бы легче, но тогда расплата стала бы западней... А теперь я старик, думаю, мне удастся сделать все, что надо!.."
Табио Сан быстро встал - оборвалась нить мыслей. Открыл глаза - на лице будто горячая сковорода, прикрытая влажными листьями век. Кто-то вошел в дом. Открылась и закрылась наружная дверь. Его успокоил голос Худаситы, а затем звук ее шагов: башмаки стучали о землю, как деревяшки, с которых отряхивают золу. Странно, что она надела башмаки. Ведь она обычно ходит в домашних туфлях, а в башмаках отправлялась лишь в город за покупками или когда шла с цветами на могилу расстрелянного сына. Как странно, что она ему ничего не сказала! По мере того как шаги приближались - стук раздавался уже на ступеньках, ведущих из внутреннего дворика в столовую, - он понял, что вместе с ней идет еще кто-то, с кем она говорит вполголоса, полагая, что он спит.
И услышав этот другой голос - голос ветра, горы, дерева, - образ того мира, что перенесся из Серропома зольники, бесплотный образ мира, сотрясаемого войной, - Табио Сан вскочил с постели, словно от удара в сердце, словно подброшенный стальной пружиной. Он вскочил в одно мгновенье в порыве радости и восторга, словно инвалид, который вновь обрел возможность двигаться. Спешить, спешить навстречу той, что появилась в дверях вслед за Худаситой, которая шла предупредить его: она уже здесь, она отыскала его, нет, не могла она потерять его... Он спешил слиться с Маленой в объятии, и... и... и...

XVIII

Вместе!.. Вместе!..
Все это казалось им невероятным...
- Мален!..
- Хуан Пабло!.. Их прежние имена...
Два года назад они простились в Пещере Жизни, и на устах еще остался привкус потери, несчастья, поражения, провала, неуверенности; ему угрожала смерть, ей - отчаяние. А теперь, после семисот с лишним дней борьбы, они в объятиях друг друга, и появилось ощущение надежды... Крепко прижав ее к груди, он целовал, не давая передохнуть, целовал губы, он пил ее нежное дыхание, пил самое жизнь, он словно упивался своей мечтой, - и она так же пылко отвечала на этот бесконечный, бесконечный поцелуй, опьяненная слезами, опьяненная волнением радости.
- Хуан Пабло!
- Мален!
- Два года!
- Два года?.. Больше... тринадцать лет!.. Путешественница в поезде... остановка у флажка... букетик камелий...
- И пассажир, назойливый, неприятный!.. - отрезала она.
- Будто реку остановили, чтобы вышла из нее сирена!
- И эта сирена исчезла... и вместе с тем - не исчезла... - засмеялась Малена. - Как?.. Не знаю... Но я следовала за тобой, не зная тебя, еще не понимая, что это значит, когда я ехала в Серропом на таратайке Кайэтано Дуэнде... - И после паузы и града поцелуев Хуана Пабло, осыпавших ее лицо, волосы и плечи, она добавила: - Я следовала за тобой в течение одиннадцати лет, не зная тебя, и ты был рядом со мной все эти одиннадцать лет, не зная меня, до того, как мы неожиданно встретились, до того визита в школу. Ты помнишь, ты еще был одет тогда в форму офицера-дорожника?.. У меня возникло впечатление, что я ехала в поезде, ехала далеко-далеко, что мы совершали путешествие вместе, в одном и том же вагоне, только когда ты появился, все изменилось, действительность оказалась отражением сновидения, а сновидение стало отражением действительности...
- Мален!
- Хуан Пабло!
Они держали друг друга в объятиях, думая каждый о своем... Серропом... падре Сантос... воскресные встречи... учитель Гирнальда... ее дневник... "А сейчас я хочу, чтобы ты ушел..." ...газеты с сообщениями о раскрытом заговоре... имя Хуана Пабло Мондрагона среди руководителей заговора... приказ захватить живым или мертвым... патрули... конная полиция... роты солдат, расстреливающих... букетик камелий... опять алые камелии - теперь уже не только пламенеющий символ любви, но и пароль свободы...
- Ты знаешь... - прошептала она, - несмотря на то что черная ночь окружала меня все время, иногда меня охватывал такой страх - вдруг с тобой что-нибудь случится, и мне не хватало дыхания, в гортани становилось сухо, я задыхалась, я вскакивала и начинала ходить из угла в угол, размахивая руками, чтобы вдохнуть воздух... И вот, почти мертвая, я вдруг улыбнулась - так радостно, так приятно мне было получить букет, который был для меня все тем же букетом, что я оставила в поезде, когда мы увиделись впервые, и который ты возвратил мне много лет спустя, свежий, ароматный, пламенеющий, и мне в голову даже не пришло, что эти бедные цветы, которые падре Сантос унес из школы, тщательно спрятав в сутане, были роковым символом новой и еще более ужасной нашей разлуки...
Она вернулась в его объятия поспешно, будто искала убежища, и замерла, пока не почувствовала сквозь одежду тепло его тела, которое проникало в нее, впитывалось в кожу, как невидимая татуировка.
- Мы разлучились не тогда на остановке, где лишь флажок говорил о существовании живых существ среди этих пойм, похожих на водяные чистилища, мы были разлучены там, под землей, где безгранично немое молчание и от рождения слепа темнота. Судьба иногда загадочна. Кучер, который увез меня с безымянной остановки в Серропоме, был тот же самый человек, который привел меня к тебе в Пещеру Жизни, где ты скрывался, чтобы я могла сказать тебе: прощай, прощай, как говорили некогда друг другу христиане в катакомбах...
Он прижал ее к себе, и снова слилось тепло двух тел. Они хотели убедиться в том, что это действительно они. Столько лет жили они в разлуке и так привыкли представлять друг друга только в мечтах, что сейчас с трудом осознавали реальность этой встречи.
- Ты снова прежний... - робко проговорила Малена. - Я так боялась...
- Боялась, что я так и останусь изуродованным...
- Боялась, что ты вообще изменился... не внутренне, а внешне... Как-то, находясь в отпуске, я попробовала этого снадобья, которое искажает внешность и стала ужасной, показалась самой себе тараской... Я хотела быть уверенной, что ты не остался таким...
- Боялась увидеть урода... - настаивал тот, пристально всматриваясь в черные зрачки Малены. - Урода...
- Любовные письма без любви! - с упреком сказала она.
- Без слов любви, ты хочешь сказать, а это не одно и то же, - поправил он. - Дело в том, что письма были написаны не только для тебя... - Она попыталась вырваться из его объятий. - Мален, будь же умницей... они предназначены не только для тебя! - Она выскользнула бы из его рук, если бы Хуан Пабло не удержал ее и не прошептал на ухо: - Они были также для Росы Гавидиа...
Это ее обезоружило.
- А... Роса Гавидиа, - продолжал он, - придерживалась иных взглядов. Вспомни, что писала она в одном из ответов: "Мало-помалу твои письма мне возвращают радость к жизни - все становится таким ясным, возрождается надежда, что я выйду из тупика, избавлюсь от этого каждодневного медленного умирания, выйду навстречу новой эре..."
Он положил ей руки на плечи.
- Или вот другое, где ты пишешь... Ах да, ведь это не ты, это Роса Гавидиа писала... "Любовь, являющаяся только отражением несуществующего мира, должна остаться в стороне... Нам не угрожает риск обратиться в субстанции воображения и зеркала..."
- Смейся!.. Смейся!..
- Это не насмешка, ничего подобного! Вспомни, что я тебе отвечал... Ага, ты уже не помнишь?.. "Любовь, отражение погибающего мира, должна остаться позади, за нами... Нам не угрожает риск обратиться в субстанции несправедливости, разложения, горечи".
- Для меня - не знаю, каких слов ты от меня ждешь, - для меня лучшим' из твоих писем было то, в котором ты объясняешь смысл и цели этой забастовки. Ты отвечал на мой вопрос, не похоже ли это на новый заговор. Я запомнила все... "Это не имеет ничего общего ни с заговором, ни с мятежом, ни с военным путчем, - писал ты мне. - Это совсем иное дело. Заговор, мятеж или путч, даже если они направлены против диктатуры, остаются частью диктатуры, ибо входят в военно-полицейскую орбиту. А забастовка - нет! Революционная забастовка - именно такая, какую мы готовим, - ничего общего не имеет ни с полицейскими шпиками, ни с регулярными войсками, сколь бы ультрареволюционными они ни казались, ведь по сути своей они были и остаются орудиями угнетения народа. Забастовка же совершенно не имеет ничего общего с государственной машиной, она ломает установившийся порядок..." А далее ты пишешь... в самом конце... подожди-ка, дай-ка вспомнить, только-только в памяти было... только-только... боже мой! Что же было в самом конце? Ага... ты, иронизируя, писал: "Забастовка - это ответ консорциям со стороны анонимных акционеров, а подлинными анонимными акционерами являются рабочие, - процитировала она, широко улыбаясь, - и этот ответ касается как политической, так и социальной стороны..."
- Какая чудесная память!.. - восхищенно воскликнул Хуан Пабло и, разомкнув объятия, но не выпуская ее из своих рук, поднес ее пальцы к губам, осторожно целуя их - в самые-самые кончики, покрывая поцелуями упругие ладони и тыльные стороны рук, похожие на птичьи крылышки.
- Была у меня хорошая память, но я потеряла ее, попробовав этот ядовитый кактус. Я выглядела столь ужасной, что мне пришлось скрыться у Пополуки, а в Серропом сообщить, что я уехала на время каникул в столицу. Каникулы, вакации!.. Вакцинацию пришлось делать - против опухоли... Хотелось плакать, меня охватило какое-то меланхолическое безумие, и это тоже было результатом действия ядовитого кактуса!.. Кайэтано доставлял мне письма от тебя, однако и они меня не радовали, они меня интересовали, это верно, интересовали - и только, ибо я узнала, что в этих письмах не было...
- ...слов о любви... - поспешил добавить Хуан Пабло.
- Единственное, что меня радовало, - это рассказы старика о том, как ты живешь, что у тебя нового, о твоих планах и, что важнее всего, не вызвал ли ты у кого-нибудь подозрений, и... какой глупой становишься от... - она рассмеялась, - кактусов... (Она хотела было сказать "от любви".) Я требовала от Дуэнде, чтобы он сосчитал, сколько раз ты спрашивал обо мне, и все беспокоилась, не проговорился ли он, что я попробовала снадобье из кактуса...
- Еще бы!..
- Он сосчитал, сколько раз ты его спрашивал! Это было пятьдесят девять раз - совершенно точно, так мне сказал старый болтун, и еще он сказал, что, когда я попробовала это питье, термометр твоего интереса ко мне поднялся. Всего пятьдесят девять раз! Спросить обо мне - всего пятьдесят девять раз! Как обидно! "А ты сказал ему, Кайэта, что я попробовала этот кактус?" - спросила я как-то старика. "Да, сеньорита, я сказал ему", - ответил мне старик. "И что он сделал, узнав об этом?" - спросила я с нетерпением. Ты вначале молчал, сообщил мне Кайэтано, да, замолчал и только после длительной паузы, не зная, что сказать, вдруг в замешательстве воскликнул: "А если бы я принял яд!.. какая дикость, зачем ей дали попробовать это снадобье?.. А вдруг лицо так и останется изуродованным?.."
- Вполне понятно, что я встревожился! - прервал ее Хуан Пабло.
- А ты... Ты ведь остался с изуродованным лицом? - подняла она голос, устремив на него взгляд.
- Я не знаю, сколько времени мне нужно будет скрываться, и потому продолжаю принимать это лекарство. Но, пойми же, это случай особый, для мужчины не так уж страшно некрасивое лицо, и, кроме того, я так поступал не из-за...
- Не из-за любви... это я уже знаю!
- Я мог бы оставаться с этим страшным лицом... но ты...
- Я хочу разделить с тобой твою участь, что бы это ни было - уродство или смерть! И вот именно поэтому я начала приходить то к Дуэнде, то к Пополуке, и все с одним и тем же: "Поклянитесь мне, поклянитесь, что Хуан Пабло не просил у вас яду, скажите мне честно и... оставьте немного яду для меня!" Все ночи напролет я не спала, думая о том, что ты можешь принять яд в случае провала - ведь у тебя не будет иного выхода; что же тогда делать мне?.. Я даже хотела отправиться на розыски - старики меня отговорили. Ведь я могла подвести тебя. И как раз тогда ты как будто угадал мое состояние - ты написал мне письмо, которое вдохнуло в меня надежду. Там, в гнилой слизи соленых болотистых пойм, став одним из тысячи корней огромных мангровых лесов - такими лесами мне представляются массы пеонов, работающих на плантациях "Тропикаль платанеры", ты осознал суть диктатуры в нашей стране. Понял, что диктатура неотделима от "Тропикаль платанеры", обе они - порождение одного режима и питают друг друга. Свергнуть очередного _Зверя_ в президентском мундире и оставить "Тропикаль платанеру" - значит обманывать себя, а уничтожить Компанию, когда в стране правит диктатор, невозможно. Требуется покончить с обоими одновременно...
Человек, мыслящий так, сказала я себе, меньше всего думает о самоубийстве. И мне стало легче дышать. Дуэнде начал приносить письма не только для... - она на миг умолкла, - не только для Росы Гавидиа...
- Нет, моя любовь, также и для Малены Табай!
- То есть как это "так же"?
- Хорошо, для Росы Табай... я хотел сказать - для Малены Табай.
- Не говори ничего, любовь моя, потому что и Роса и Малена - обе твои, а поскольку мечтать никому не возбраняется, ты можешь предаться иллюзиям, что тебе принадлежат две женщины! Но я тебе расскажу о себе дальше. Возобновились занятия в школе, и эти дни оказались трагическими для меня: во-первых, мы получили сообщение о том, что _Зверь_ во время своего кругосветного путешествия по республике намерен остановиться в Серропоме, а затем пришла краткая весть о твоем исчезновении. Дуэнде то и дело ездил из Серропома в Тикисате, из Тикисате в Серропом... А я? Я задыхалась, мне нечем было дышать... Быть может, ты арестован или убит?.. Какие ужасные слова!.. Какие ужасные слова!.. Как страшно чувствовать себя в кольце... в кольце этих слов - "арестован или убит"... Арестован или убит... Я даже вышла навстречу _Зверю_, этому одетому в военную форму тигру с длинными и тонкими золотыми кантами на мундире, и, полумертвая от страха, я про себя твердила: арестован или убит... Арестован или убит...
Но ни из газет, ни по радио, ни от людей невозможно было узнать, что с тобой! Не было никаких сообщений, ни слова о том, что тебя арестовали или убили "при попытке к бегству", и вот эта полнейшая неизвестность, которая вначале меня мучила, в конце концов стала для меня отдушиной, позволяющей мне жить, размышлять и рисовать в своем воображении то худшее, то лучшее...
- Усиление охраны в Серропоме, - сказал Хуан Пабло, - в связи с сообщением о возможном визите _Зверя_ - кстати, для подобных поездок _Зверь_ уже не одевается в тигровый наряд, поскольку мундир "тигра" требуется для важных церемоний, для других случаев он одевается лишь "под волка", - задержало в пути одного человека, который ехал к тебе с вестью о том, что мне удалось забраться в товарный поезд, шедший в Бананеру, а там я собирался перейти границу и отправиться в Гондурас, на Северное побережье. Я получил инструкции на время туда уехать и там начать подготовку выступления крестьян - тогда никто еще и не помышлял о забастовке, а затем, когда все будет готово, я должен был возвратиться на родину...
- Теперь мы можем, конечно, назвать имя этого человека: Флориндо. Кстати, он мог бы тебе рассказать о том, в каком состоянии я находилась. Он был послан как бы самим провидением, и если бы он не появился в то утро, не знаю, что произошло бы со мной. Ко всем физическим страданиям прибавилось еще кошмарное сновидение, от которого я никак не могла избавиться. Я не могла удержать слез, бесконечный поток, мои рыдания, наверное, сливались с рыданиями всех тех, кого мучают, кто страдает. Этот сон был настолько похож на явь, что я не раз вздрагивала, вспоминая его. Мне приснилось, что нас, тебя и меня, схватили в подземном убежище, в Пещере Жизни. Военный трибунал приговорил нас к смертной казни через повешение в Серропоме. Нас должны были повесить вместе, но у меня, даже повешенной, еще оставалась возможность спасти тебя, помешать твоей казни. Это была зловещая шутка _Зверя_, который прибыл на место казни на мотоцикле, вооружившись кинокамерой: он собирался снимать все, что покажется ему интересным. Как же, однако, - спрашивала я себя, пока лежала рядом с тобой, связанная по рукам и ногам, - как же я смогу спасти его, если меня также повесят?.. Виселицы поставили так близко одну к другой, что наши тела должны были соприкасаться. Руки теней, метавшихся, как безумные, в странном освещении, подняли тебя и набросили на шею веревочную петлю. Однако они не стали затягивать ее, и один из палачей поддерживал тебя за ноги, тогда как другие палачи резким ударом сбросили меня на землю, и не на шею а на ноги мне накинули петлю и подвесили меня вниз головой, освободив руки, причем руки мои приходились как раз на уровне твоих ног. Палач, поддерживавший тебя, заявил: "Я отпущу его, и от вас зависит, останется этот человек жив или умрет. Если вы сумеете удержать его за ноги, он не задохнется, в противном случае он умрет!.." И вот до того, как петля перехватила тебе горло, я рванулась к твоим ногам, пытаясь приподнять тебя, - сперва мне это удалось, хотя пришлось самой изогнуться невероятным образом; но силы тут же начали покидать меня, кровь приливала к голове, веревка на моих ногах резала и разрывала щиколотки, во рту появилась какая-то желтая слизь, и я вдруг услышала твой предсмертный хрип... твои ноги закачались в воздухе, далеко от моих рук...
Она спрятала голову на груди Хуана Пабло, словно и сейчас перед ней была картина кошмара, и не решилась сказать, что под конец, в момент агонии, когда она уже не могла поддерживать его ноги, с последним судорожным его движением на нее упали капельки...
- Вместе, - прошептал он ей на ухо, и она даже вздрогнула, как будто это слово было частицей того живого вещества, капелькой той самой жидкости. - Вместе, но не для смерти, а для борьбы!
За стенами дома, над угольными полями палило солнце, безжалостен был зной, а пение петухов совсем не ко времени еще более подчеркивало нависшую тишину; потерянно бродили собаки, разыскивая на пепле следы своих хозяев, и только стервятники равнодушно отрыгивали, насытившись падалью.
Близился вечер, тени сгущались. Возобновлялся парад силуэтов - люди спешили из города со своим холодным товаром - белой пылью - к воротам ближайших мыловарен, - торопились сдать золу и что-то за нее получить после того, как взвесят ее на старом искореженном безмене из белого металла со стершимися цифрами. Люди зевали и почесывались, пытались выплюнуть из горла жажду, горло раздирала подчас до рвоты резкая вонь из котлов, где кипел и дымился жавель; люди сбрасывали скорпионов с поленьев, люди скользили, чуть не падая, по горячей мякоти пахучих, еще горячих плодов кофейного дерева.
- А Флориндо, - произнес Хуан Пабло, - ничего не говорил мне об этом твоем сне...
- Какое значение это имеет, не стоит обращать внимания! Однако его посещение излечило меня от снов и кошмаров. Ты отправился на Северное побережье Гондураса, а я включилась в организацию крестьянского движения, я была в первом ряду, вместе со стариками, с Кайэтано Дуэнде и Пополукой, но они, конечно, сделали больше меня. Это они все сделали, это им мы обязаны...
- Организовано было превосходно!
- Превосходно, ты прав. На побережье, в Тикисате, от тебя приходили инструкции, директивы и другой материал, а оттуда Кайэтано Дуэнде переправлял их к Пополуке, пользуясь тем путем, что прорыла в горах Змея лавы. Я расскажу тебе поподробнее. Пополука вкладывал бумаги в маленькую металлическую коробочку и быстро лепил из глины голову какого-нибудь идола, жреца или воина, тщательно замуровав в середину коробочку с документами. Полиция просто с ног сбилась, пытаясь выведать, каким образом передавались от тебя инструкции. Когда я приходила к Пополуке, он вскрывал глиняную голову, прикрытую мокрыми тряпками, - и все было в порядке.
- И инструкции затем распространялись...
- Да, да, из селения на побережье, по подземному пути, замурованные в голове какого-нибудь идола, поступали они ко мне и уже отсюда распространялись в остальные пункты. Некоторые друзья, между прочим, не соглашались с теми изменениями, которые были внесены в последний момент. Им больше по душе было крестьянское движение, чем всеобщая забастовка.
В кухне раздался какой-то грохот, а затем послышался голос Худаситы:
- Не пугайтесь, это у меня упала шумовка, которой я размешивала бобы...
- Роса Малена... Так называл я тебя в моих мечтах.
- А я тебя - Хуан Пабло. Не привыкла, да никогда и не привыкну к Табио Сану...
- Ты все такой же романтик...
- Все еще романтик. Но не об этом речь. Мне нужно посоветоваться с тобой по некоторым вопросам.
- Давай вначале поговорим о нас с тобой...
- О нас?
- Да, о нас! - подтвердил Хуан Пабло, голос его словно вырвался из сердца.
- Есть одно очень срочное дело, - подчеркнуто сказала Малена, - это связано с вопросом, выдвинутым железнодорожниками. Они просили выяснить - ввиду всеобщей забастовки, - какова будет позиция воинских частей, дислоцированных на базах, которые предоставлены нашей страной Соединенным Штатам как союзной державе.
- Обсудим после...
- Есть, кроме того, просьбы о средствах, требуются листовки, а из Тикисате сообщают, что они собираются провести небольшую стачку грузчиков бананов - в целях рекогносцировки.
- После...
- Из Тикисате запрашивают также, когда прибудет тот человек, который должен устроиться на работу в контору управления...
- После... - повторил он, почти не шевельнув тонкими губами.
- А что касается наших дел... - резко сказала она, - так, может быть, отложим?
- Не нужно воспринимать все так болезненно. Ведь нам надо несколько минут, хотя и есть дела, не терпящие отлагательства, дела, их следует срочно решить. Но и нас тоже томит тоска... Томит не меньше, чем других, и надо знать... мне нужно знать - это не в ущерб нашей борьбе, - что будет с нами?
- С нами?.. - нерешительно повторила она, не в силах скрыть удивления.
- Каждый день мы сражаемся за них, за этих мужчин и женщин, за этих людей, в одном ряду с ними - мы сражаемся за нечто большее, чем эта забастовка, мы сражаемся за то, чтобы спасти жизнь, ибо в нашей стране самой жизни угрожает опасность, но наша воля, Мален, должна иметь еще какую-то цель... - Голос его звучал так глухо, что едва было слышно. - Хочешь быть моей женой?
- После победы.
- Зачем же откладывать? Мы смогли бы отправиться в какую-нибудь индейскую деревушку и там зарегистрировать гражданский брак!
- Подождем победы, Хуан Пабло... - И по его лицу она поняла, что он поражен.
- Что?.. Ты сомневаешься в победе?
- Нет, нет... никоим образом... но, любовь моя, я не могу ставить на карту то, что испытываю по отношению к тебе!.. - Она вспыхнула. - А остальные?.. Остальные разве не рискуют всем, всем... своими постами, своей службой, своей работой, хлебом своих детей, своим благосостоянием, даже своей жизнью?
- Да, да... все мы рискуем, но я не хочу, чтобы наша любовь зависела от победы или поражения!
- Хуан Пабло, быть может, я не сумела объяснить... послушай меня... может, я не сумела объяснить, или ты меня плохо понял! Игры никакой нет! Не будь слеп! Все, к чему ты прикасаешься, ты исчерпываешь до конца, и даже море в твоих руках покажется не больше глотка воды...
Малена продолжала говорить спокойно, а он опустился на стул.
- Никакой игры нет. Если я сказала, что мы отложим личные дела до победы, то это потому, что я уверена в нашей победе. Но и в случае поражения, где бы мы ни были - в тюрьме или в эмиграции, - все останется по-прежнему, и тогда мы поговорим о наших личных делах, о том, что действительно будет в наших руках, поговорим...
- Вопросов, требующих немедленного решения, не слишком много... - заметил он после паузы.
- Самый срочный - запрос железнодорожников. Их интересует, какую позицию займут североамериканские войска, базирующиеся в нашей стране, как только будет объявлена всеобщая забастовка. Имеется экстренное сообщение о рекогносцировках войск, эти сведения получены... через некоторых лиц. Этот вопрос не удалось изучить достаточно глубоко, но тем не менее существует надежда на то, что войска не будут введены в действие, если забастовка ударит по интересам "Тропикаль платанеры". Это было бы противоестественно - ведь лучшие люди Америки погибают на фронтах в Европе, Азии, Африке за свободу и демократию, а здесь, в одной из стран Американского континента, войска США будут оказывать поддержку правительству, которое само по себе является отрицанием всего, что они защищают.
- Так и надо будет сообщить железнодорожникам. Правда, я обычно был против подобных контактов, потому что это рискованно - выиграть ничего не выиграешь, зато можно случайно раскрыть свои карты. Но в конце концов, путейцы хотят выступать, имея верные шансы на победу.
- А вот еще одно срочное дело, - прервала его Малена. - Я говорю о человеке, который сумел бы проникнуть в контору управляющего тихоокеанским отделением "Платанеры".
- Сообщи, что он вскоре явится. И кроме того, предупреди Флориндо, чтобы этот человек не вздумал наняться работать грузчиком бананов. Это один упрямый мулат по имени Хуамбо.
- Есть также несколько предложений о разделении республики на определенные зоны. Нам следует уточнить, где мы должны говорить о хлебе, где - об освобождении, а есть зоны, где, собственно, нет никакой необходимости чего-либо требовать...
- Здесь - зона индейцев, которым надо вернуть землю, но это уже совсем другое дело. Сейчас речь идет о вовлечении людей в забастовку - одни пойдут на нее из-за хлеба, другие - ради свободы...
- Интересно, - заявила, входя, Худасита, - в этом гнездышке когда-нибудь будут есть или нет? Не правда ли, сеньорита, что это похоже скорее не на жилой дом, а на гнездо агути посреди угольных полей?.. - И, по-прежнему обращаясь к Малене, она продолжала: - Вы не будете возражать против кофе с хлебом и только что сваренными бобами? Что, если мы подкрепимся, как вы думаете?
- Мы попросим сеньориту, - вмешался Хуан Пабло, - чтобы она каждый день заходила сюда поесть, иначе мне здесь подают только холодные невкусные бобы.
- Сам виноват - дожидается, пока они остынут, и еще хочет, чтобы они были горячими, а что невкусные, так всякое бывает, иной раз и боб попадется плохой. К счастью, сейчас как раз удачные. Черные, вкусные - такие мне нравятся. Ну, я оставлю вас одних, не буду вам мешать, третий в такой компании - лишний. Заставьте его есть, сеньорита, а то этот сеньор совсем лишился аппетита, перестал обедать.
Худасита вышла - и между ними разгорелся спор. Кто за кем должен ухаживать? Ей пришлось покориться: все-таки в этом доме, поскольку брак в алькальдии еще не зарегистрирован, она была гостьей, и он на правах хозяина оказывал ей внимание.
Худасита вернулась уже в башмаках, как всегда, когда она собиралась в город, и в черной шали, которую носила с тех пор, как погиб ее сын. Она собиралась сопровождать сеньориту, чтобы та не заблудилась среди угольных полей. Худасита прошла через столовую и задержалась у входной двери - надо было, пока они прощаются, проверить, нет ли кого поблизости, но на самом деле ее глаза были устремлены скорее во внутренний дворик, чем на улицу. Она то и дело оглядывалась: ей захотелось увидеть целующуюся пару, ведь видеть поцелуй - это почти самому целовать; в прежние времена, когда еще был жив ее сын, ей нравилось проходить мимо мест, где парочки назначают свидания.
- Табио Сан!.. - задержалась Малена, прощаясь; переступив порог комнаты, он опять стал Табио Саном.
- Роса Гавидиа!.. - откликнулся он, провожая ее взглядом.
Она пересекла внутренний дворик.
- До скорого!..
Он вышел закрыть дверь, но так велико было искушение оставить ее открытой настежь: вдруг вернется Малена, исчезнувшая, словно видение, одетая, как невеста, во все белое - точно в убранстве из пепла.

XIX

- Тоба уехала далеко, мать, но Хуамбо вернулся. Хуамбо сменил Тобу. Анастасии нет. Анастасиа не приехала.
- А что делает Анастасиа?
- Выпрашивает милостыню там, где дома, и дома, и дома...
- Там, где дома, и дома, и дома, и откуда приехал сын...
- Да, оттуда, мать, оттуда приехал Хуамбо. Тоба далеко, сеньоры ее увезли...
- Тоба далеко, я знаю. Не увижу ее, жемчужину мою, Тобу, мою дочь. Отец похоронен тут.
- Отец похоронен тут, мать жива - и сын вернулся из-за погребенного и к живой.
Мулат старался говорить так же, как мать; ему казалось, что так он глубже проникает в душу человека, которому обязан жизнью и которого по вине патрона, выдумавшего историю с ягуаром, забыл на столько лет.
- Патрон плохой, не разрешал тебе приехать раньше, только под конец...
- Патрон далеко, там же, где Тоба, разрешение дал управляющий. Приснилось мне: мать очень плоха... - И после краткого молчания, пока столетняя мулатка прислушивалась, как бьется пульс пространства: жила она крохами воздуха - уже с трудом дышала, крохами света - почти ничего не видела, крохами звуков - глуховата стала, Хуамбо заговорил быстро и громко: - Самбито не возвращается туда, где патрон! Самбито служил ему всю жизнь, а Самбито беден-беден; патрон все берет у Самбито, а для Самбито - ничего, у Самбито все есть, и ничего своего!
- Человек этот проклятый, отобрал наши земли там, там, на другом берегу, где родился сын и родилась Тача...
- И после сказал, что родители оставили Самбито в горах, чтобы ягуар его съел... Более двадцати лет, более двадцати пяти лет, более тридцати с лишним лет Самбито не хотел видеть родителей... Но Самбито будет мстить, платить той же монетой этому барчуку Боби. Барчук Боби, высокий-высокий, волосы огненного цвета, будет очень печален... Он слушает - я говорю, а волосы его печальны... Дед убил твоего отца, барчук Боби!.. Печальны его волосы, замолк его открытый рот, как услышал второй раз: дед убил твоего отца, барчук Боби, на Обезьяньем повороте; я хотел, барчук Боби, нажать на скорость, ускорить - ускорить ход дрезины и - лапами вверх под откос - и на дне остался твой отец с разбитой головой, твой отец, барчук Боби...
- А твой отец погребен здесь...
- Но мать жива... - прервал ее Хуамбо, радостно улыбаясь.
- И я могу умереть, - продолжала мулатка, - потом, когда вернется Самбито, умереть и объяснить отцу, что Хуамбо снова с ним, снова с ним, - она всхлипнула, - снова с нами, с родителями, а мы - с Самбито... И отец будет благодарить, будет благодарить под землей! Отец, Самбито, будет плакать, плакать под землей от радости, плакать от удовольствия, от большой радости и большого удовольствия!
Хуамбо сжимал ее холодные руки с длинными пальцами и ногтями, напоминающими своей формой семена какого-то древнего плода.
- Отца звали Агапито Луиса; так же как у Самбито, у него были кудрявые волосы - черная морская губка... Тоба - дочка хорошая, Анастасиа - дочка плохая, дочка оттуда, где было нам плохо, с плохого берега. Агапито всегда говорил: плохо - это еще не совсем плохо, но дочь плохая - очень плохо... Анастасиа не принесла мне внука, я могу умереть, не видеть внука...
Хуамбо оставил чемоданчик в доме матери и вернулся в поселок. У него звенело в ушах. Так бывает всегда, когда в прибрежную полосу спускаешься с горных высот. Снова и снова сует он пальцы в уши, ввинчивает, как будто старается достать из ушей звенящую часовую пружинку. Поселок, казалось, стал хуже. Жизнь побережья становилась не лучше, а хуже. Немощеные улицы, изгороди из тропической крапивы - чичикасте; всюду тебя подстерегают не только лучи знойного солнца, но и ожоги от крапивы; то тут, то там приютились хибарки. Лавочка и таверна дона Ихинио Пьедрасанты. Парикмахерская "Равноденствие". Недостроенная церковь, откуда каждое утро из-под циновок выглядывает господь бог с бородой из хлопка и в одеяниях из белого полотна, чтобы водворять мир среди шести или семи прихожан, живших окрест под бдительным оком дона Паскуалито Диаса, алькальда столь популярного, что его переизбирают всякий раз, и настолько прогрессивного, что он уже поговаривал: как только разобьют английский парк на главной площади, напротив алькальдии, так он построит бойню для рогатого скота.
На некоторых стенах Хуамбо видел надписи: "Бойня - да, ни дня без бойни!" Эти надписи алькальд истолковывал в том смысле, что если он выстроит скотобойню и мясников обяжут резать скот только там, то мясники постараются раньше прирезать его.
Дон Паскуалито - к нему очень шло уменьшительное имя, поскольку роста он был маленького, - считал, что автором этих наглых надписей был не кто иной, как Пьедрасанта - его бесплатный враг; по мнению алькальда, враги бывают и платными - те, которые чего-то стоят, то есть люди, для которых он что-либо сделал или просто которым когда-то одолжил деньги. Этому Пьедре, как звали дона Ихинио, - конечно, при этом имели в виду не какой-либо жертвенный или драгоценный камень {Игра слов: piedra - камень (исп.).}, а лишь мельничный жернов либо валун из тех, что пододвигают к очагу, - и вот именно этому Пьедре дон Паскуалито предоставил было место в бухгалтерии алькальдии и дал ему хорошенькое жалованье, но вдруг в один прекрасный день Пьедра заявил, что он бросает работу, и действительно бросил ее. "Как же я смог оставаться? - объяснял Пьедрасанта своим друзьям по ломберу и конкиану после всего происшедшего. - Как же я мог далее оставаться, если ежедневно, в один и тот же час, дон Паскуалито трепал меня по плечу, появляясь в кабинете с лучшей из улыбок человека, славно выспавшегося и надеющегося еще подремать на службе, и начинал твердить: "Кредит... Дебет... а ведь ничегошеньки нет..." - и тыкал пальцем в книгу, над которой я и так до седьмого пота пыхтел, тыкал пальцем в колонки цифр".
Учитель местной школы Хувентино Родригес глухим и гнусавым вкрадчивым голосом - хриплым оттого, что без конца пил за Тобу, пил и пил с тех пор, как она уехала - толковал о том, какие выгоды несет сооружение бойни, предназначенной для крупного рогатого скота. Он говорил, что теперь будет установлен контроль, чтобы не резали туберкулезных коров, а кроме того, будет налажен также контроль финансовый - контроль за уплатой налогов, и, наконец, будут следить за соблюдением чистоты при убое скота и, что не менее важно, теперь можно избавиться от мясников-барышников.
Поселок горел желто-оранжевым пламенем хокоте. Сотни, тысячи тысяч плодов хокоте свисали с ветвей деревьев, и все ели хокоте, и все выплевывали косточки хокоте на землю, и косточки, золотистые, влажные, высыхали, высыхали, пока не превращались в прах, и только в прах. Как грустно было видеть останки былого великолепия! Точно так же и с другими фруктами. И со смолистым манго, и с обезьяньим манго. Были, конечно, и такие косточки, которым выпадала иная доля. Например, черные и блестящие, крепкие и острогранные косточки аноны вонзались в землю точь-в-точь как рассыпавшиеся четки, или, например, зеленовато-черные косточки патерны упорно выдерживают время и невзгоды, или еще - твердые, словно выточенные из темно-красного металла, косточки гуапиноля..
Куда же пошел Хуамбо?
Как куда пошел? Он должен был направиться на виллу "Семирамида" в соответствии с полученными им инструкциями. Если его спросят, зачем он явился, он ответит, что пришел повидаться с барчуком Боби, гостящим у Лусеро.
Издалека разглядел он роскошную виллу миллионера Лусеро. Был бы жив старый Аделаидо и увидел этот дворец, сразу же умер бы от страха. Там, где когда-то по воскресеньям и праздничным дням строил он своими руками, кирпич на кирпич, скромное гнездышко, домик со стенами розового и желтого цвета: эти цвета носила Роселия, когда Аделаидо познакомился с ней, - блузка розовая, а юбка желтая, не то наоборот, кто теперь помнит, забылось все, там сыновья его воздвигли дворец. Они привезли для дворца дерево ценных пород и устроили все с комфортом, на североамериканский манер, с тем комфортом, которым наслаждаются в своих домах самые главные чиновники "Тропикаль платанеры". Чего тут только не было: газоны, цветы и фонтаны, каскады водяной пыли, струй, льющихся по чашам черно-бело-красной глины, по раковинам и водоемам, выложенным талаверскими цветастыми плитками. Изразцы погружены в одиночество воды, которая поет и мечтает; вода, которая не поет и не мечтает, - это не вода, это просто влага, используемая человеком с той или иной целью.
- Бедный барчук Боби, высокий, высокий, волосы цвета печального огня, думает его голова, что дед убил... неправда, что дед убил... неправда и то, что родители бросили Хуамбо, чтоб сожрал его ягуар!
Направляясь к "Семирамиде" по широкой аллее, засаженной цветущими деревьями, Хуамбо был занят своими думами, мысленно он как бы продолжал беседовать с матерью.
- Самбито - низкая душонка, но патрон - тоже низкая душонка!
Внезапно он остановился. Навстречу ему выскочила собака светло-коричневой масти с белоснежными лапами и черным-черным остреньким носом. Собака подбежала, радостно его приветствуя, пытаясь лизнуть руки, игриво завертелась в ногах и залилась звонким, раскатистым и добродушным лаем, будто декламировала поэму о внезапно завязавшейся дружбе. Собака схватила Хуамбо за рукав и осторожно потянула его к поселку.
"Столько лет живу я с Юпером и пропах, видать, кобельком..." - подумал он, и воспоминание о Юпере омрачило его встречу с ласковым, красивым и очень послушным животным, - как только пес заметил, что Хуамбо возвращается, он сразу отпустил его рукав и даже протрусил вперед, как бы указывая человеку путь.
Его Юпер... И Юпером прозвал потому, что звучит здорово: "Ю... Ю... пер... ррро..." {Perro - собака (исп.).}
Очень не хватало ему пса. Оставил его на попечении кухарки. И в то же утро, когда он пошел на железнодорожную станцию, кухарка отвела собаку на рынок. Так не хотел Юпер, чтобы он уходил, будто понимал, что хозяин уходит навсегда... Управляющий и кухарка думают, что он вернется, если выздоровеет или умрет его сеньора мать, - и только Юпер почуял правду, лишь пес понял, что хозяин навсегда покидает дом, в котором прошла и его, Юпера, жизнь.
"Собачья душа!" - кричал ему патрон; много возился он, Хуамбо, с псом, надо думать, передался ему запах Юпера, потому и эта собака так встретила его и вот теперь ведет по неведомому пути.
Они утонули в ущельях, затянутых сетью лиан. Тяжело тут дышать - тяжело даже в тени гуаябо, разметавших безлистые сучья, будто пучки молний, - дрожащие, изломанные, красноватые молнии, застывшие на лету.
Глаза Хуамбо выискивали плоды гуаябо, но с годами теряешь ловкость - как бы не оступиться и не сорваться. Он сплюнул - при виде фруктов даже слюнки потекли, и пошел за собакой, которая бежала впереди него по выжженным лужайкам, где валялись кости, ребра и черепа; бежала по следам стервятников - сопилоте и орлов-ягнятников, заставляя их перелетать с места на место, а то и вовсе прогоняла от добычи.
Уже далеко ушли они от поселка и от плантаций. Они были почти у самого Тихого океана, видневшегося внизу, далеко остались люди и дома, здесь царили только солнце и ветер, порывами гнавший волну за волной.
Хуамбо вытер пот мокрым платком со лба и затылка, отер щеки, губы, нос и шею.
Большие песчаные наносы виднелись за скалой, на которую, похоже, они никогда не заберутся. Полдень. Зной удушающий. Хуамбо остановился. Больше нет сил. Его душил воротник рубашки, взмокшие рукава приклеились к плечам, липли под мышками.
- Ну и задал мне гонку этот кобель, а я, дурак, поперся за ним! Впрочем, к чему мне взваливать вину на кобеля, нитка-то тянется издалека. Погнала меня Анастасиа... Это Анастасиа вытащила меня из дома - да, пусть это был дом патрона, но все же это был и мой дом, я там жил, - и заставила говорить с человеком, у которого мурлыкающий голос, хотя, по правде, все это из-за слов: "Чос, чос, мой_о_н, кон..." Мать избили, а отца даже ранили, когда нас выбрасывали отсюда... Атлантический... Бананера... Горькое побережье.
Собака промчалась во всю прыть по песчанику и вдруг резко остановилась, будто почуяла кого-то. И действительно, дорогу им пересекал коренастый человек, без рубашки, в одних штанах и сандалиях - каите, голова прикрыта широкополым пальмовым сомбреро, на раскрасневшемся лице сверкали такие белые зубы, что казалось, их было полным-полно, и даже собственную улыбку он словно перекусывал, когда смеялся.
Когда они поравнялись, незнакомец его спросил:
- Вы в Сан-Бенито идете, сеньор?
- Нет, я иду в Санхон-Гранде...
- Тогда перекреститесь...
Они обнялись. Точнее, незнакомец обнял его. Самбито не умел изливать чувства. Его руки были грубые и невыразительные. Да и можно ли было обвинять его за это - ведь никогда и никто его не обнимал.
Выполнив весь ритуал приветствий с этим вечно улыбавшимся сангвиником и обменявшись паролем и отзывом: "Сан-Бенито" - "Санхон-Гранде", они перешли к делу.
- Мне поручили передать вам вот это... - Хуамбо вытащил пакет из нагрудного кармана, сколотого тремя булавками.
Незнакомец взял пакет, вскрыл его и вынул листок бумаги, исписанный с обеих сторон...
- С вашего разрешения... - сказал он и не прочел, а залпом проглотил письмо. Глаза его как будто впитывали содержание письма, а сверкающая улыбка излучала его; незнакомец так и светился от удовольствия.
- Меня зовут Флориндо Кей {Key - ключ (англ.).}, и как бы то ни было, мой друг, забыть или потерять меня невозможно, потому как вот тут, на ухе... - Он приподнял указательным и большим пальцами мочку левого уха, - у меня родинка, очертаниями напоминающая ключ.
- Очень рад, а меня зовут Хуамбо, или Самбито, по фамилии был Луиса, но я не люблю, когда меня так называют...
- Вам не говорил Сансур, он приедет сюда или нет?
- Нет, ничего не сказал... Даже не сказал, что собирается приехать...
- Быть может, спустится на другое побережье...
- Ничего не сказал.
- А где вы живете?
- В доме матери, она очень стара. Дон Октавио меня предупредил, что я должен остаться работать на побережье.
- И останетесь?
- Да, если чем-нибудь буду полезен.
- Выполнение нашего плана очень осложнилось бы без вашей помощи... - Кей наклонился к нему, положив руку на плечо и глядя прямо в глаза. - Нам необходима информация. Нам нужно получить доступ в контору Компании, а получить этот доступ сможете только вы.
- Мне, конечно, легче. Я один из самых старых слуг президента "Платанеры".
- Да, относительно вас ни у кого сомнений не будет. Мейкер Томпсон оставил вас жить в своем доме, и если сейчас вы приехали сюда, то якобы потому, что вы хотите служить ему до конца жизни, - в благодарность за все, что он для вас сделал. И вполне логично, что вы поступите работать в контору, хотя бы сторожем...
- Но вначале я хотел бы найти работу потяжелее...
- Не понимаю вас!
- Самая тяжелая работа мне покажется легкой...
- Этого не может быть. Знаете ли вы, что здесь есть такая работа, которая может угробить человека за полдня, а то и за час?
- Я не хочу кончать жизнь самоубийством, но я нуждаюсь в такой работе, которая походила бы на наказание. Я думал наняться в качестве грузчика бананов.
- А если вас узнают?
- Пусть. Можно ли подыскать другой, более красноречивый пример: человек всю свою сознательную жизнь прослужил у мультимиллионера, президента Компании, а теперь вынужден уйти из его дома с протянутой рукой.
- Работать грузчиком - нет, это не годится. Вы не выдержите. И вы же себе не принадлежите, вы - наш...
- Но прежде чем я не искуплю свою вину...
Собака то садилась, то вдруг начинала крутиться, пытаясь схватить себя за хвост.
На всем протяжении песчаников - ни дуновения ветерка.
- После того как я заслужу покаяние, я пойду к барчуку Боби в "Семирамиду", и он поможет мне открыть двери конторы.
Кей предложил ему сигарету. Хуамбо поблагодарил. Он не курил - не имел этой порочной привычки, дабы - упаси боже! - дымом и пеплом не обеспокоить своего патрона. Каким же дураком он был! Конечно, он не мог видеть самого себя, но внутренне чувствовал, что выглядит дураком, и рассеянно водил пальцами по своему лицу, на котором застыла горестная гримаса.
- Ну что ж, видно, нам придется изменить наш план... - угрюмо пробурчал Кей; он чуть было не ушел, даже не протянув Хуамбо руки. - А мы рассчитывали, что вы будете работать в конторе управляющего. Во всяком случае, скоро увидимся...
Он исчез, за ним последовала собака. На горизонте протянулись длинные вереницы каких-то черных птиц. Возвращаясь, Самбито шел по своим собственным следам, отпечатавшимся на песке; в одном месте он, правда, уклонился в сторону, заметив дерево с розовыми цветами, видневшееся как будто неподалеку, - но нет, это был обман зрения. Сколько трудов ему стоило добраться до тени великолепного матилисгуате! Большие мухи, бабочки, пауки, муравьи. Он снял башмаки и высыпал из них песок.
Работать в качестве грузчика - да, слить свою боль с болью других, чтобы приблизить день, которого ждут погребенные, день, когда они наконец смогут сомкнуть свои глаза... открытые глаза его отца, там, под землей, ждут этого дня, чтобы уснуть, успокоиться...
Ах, этот день - день победы над "Тропикаль платанерой" - громовым эхом раздастся он под землей, когда сомкнутся веки над вечно бодрствующими, пристально вглядывающимися во тьму зрачками погребенных, погребенных, ждущих с открытыми глазами!
Ах, этот день!..

Поселок пуст... Улицы. Кокосовые пальмы. Редко-редко проедет какой-нибудь всадник, подгоняя животных, нагруженных плодами авокадо или манго в сетках. Двери домов полуоткрыты; внутри, где царит полумрак, слышен скрип гамаков. Вода, которую выплеснула женщина с обнаженной грудью, почти вся испарилась в воздухе, не достигнув земли. Голова женщины обернута полотенцем. По острому носу ее катятся капельки. Брови и ресницы усеяны жемчужинками. Тыльной стороной ладони она отбросила прядь и, вытерев рукой лоб, произнесла вслух: "Ужасно! Вода еще не высохла, а пот уже выступил!"
Заметив, что за ней кто-то наблюдает, она сдернула с головы полотенце и прикрыла грудь.
- Послушайте, сеньор, что вам нужно? - резковато спросила она, но, узнав мулата, сразу изменила тон: - Давно вы здесь? А мы-то думали, что уж не увидим вас здесь больше. Очень приятно... Если сможете подождать меня, я выйду к вам через минутку. Я не приглашаю вас в дом, там такой беспорядок. В жару ничего не хочется делать.
Хуамбо перебрал в памяти все возможные имена, но так-таки и не смог вспомнить, кто она, эта сеньора. Похоже, когда-то они уже встречались.
- Уверена, что вы не помните меня... А я вас узнала... Я Виктореана, не припоминаете?
Самбито сделал неопределенный жест. Ничего не говорило ему это имя. Виктореана... Виктореана...
- Я была из тех, кто пробовал наняться в прислуги к вашему патрону и к адвокатам, белым щенкам, которые прибыли сюда делить наследство. А что сейчас вы поделываете? Только не говорите мне, что вы хотите еще что-то делить. Это бывает только раз в жизни.
- Прогуливаюсь!..
- Рановато, не все фрукты созрели. На прогулку выходят сюда, на эти улицы, вечерком... Впрочем, теперь люди заползают в свои берлоги, как только стемнеет, и никакие силы не выманят их оттуда. Поэтому и говорю, что в нынешнем году праздник не похож на праздник. Заваруха на севере - аукнулось здесь. Но я слышала, что и здесь тоже готовится заварушка, хотят устроить всеобщую забастовку...
- А я спутал вас с Сарахобальдой...
- С этим крокодилом!.. Эта колдунья умерла от рака, потому что хотела во что бы то ни стало иметь детей. Заиметь их она не заимела, зато заработала зловредную опухоль. Умерла она, а я от доброты сердца приютила одного из ее горьких пьяниц. Получила выпивоху по наследству... Среди бедняков, дон... как зовут-то вас?.. пьянчуги - самое частое наследство...
- Хуамбо называйте меня, мое имя Хуамбо, или Самбито...
- Получила в наследство этого выпивоху, как я вам уже сказала, сеньор Хуамбо, и так неудачно - он пьет похлестче любого пьяницы! В трезвом уме он именует себя Макарио Раскон, а когда рассудок у него замутится, он говорит, что его зовут Браулио... Была бы хоть выгода... идти замуж за наследство - пожалуйста... а то ведь и Сарахобальда была незамужняя. Он жил с ней и с другими... в конце-то концов, зачем судить ее так строго, если она и без того наказана господом богом... А вы не курите?
- Нет, не курю...
- С вашего разрешения, раскурю-ка я свой окурочек. Я курю сигару. На побережье мы почти все курим... Надо же чем-то отпугивать слепней и скуку.
Она глубоко затянулась и, вынув сигару изо рта, выпустила дым через нос - точно выстрелила из двустволки. Затем, бросив на Хуамбо нежный взгляд из-под мечтательных ресниц, она мягко сказала:
- Я повенчалась с ним. Взяла за шиворот и приволокла в евангелическую церковь Святой богоматери. Надеялась, что господь, раз мы перестали быть любовниками, сотворит чудо и оторвет его от бутылки, но вот не вышло... И это понятно. Он же пьяница... пьяница... пьяница...
- И что только мелет, господи прости... вот прости... проститутка! - послышался из внутренней комнаты сиплый хмельной голос. - Прости... проститутка-проститутка!..
- Вот видите, уже оскорбляет... Только проснется, сразу начинает ругаться...
- Кто там? - закричал мужской голос. - Перед кем это ты унижаешь меня? Даже евангелисты хотели заняться мной! Стали бы они заниматься безнадежным...
- Не язык, а помело, ведь евангелисты просто хотели тебя вылечить!
- Чепуха! Они меня уже повенчали... Большего паскудства не выдумаешь. А сейчас смотрят, кто бы взялся за работу старьевщика - разносить им Библии...
- Заткнись, богохульник! Хоть бы раз сказал что-нибудь пристойное...
- Кто там? Ты мне еще не сказала. Передай ему, пусть проходит, пропустим глоточек...
- Нет, сеньор не пьет...
- В таком случае пусть идет своей дорогой. И пьет воду на водопое, со всеми остальными скотами...
- Простите его. От тех, кто пьет, не только перегаром несет...
- Что за дьявольщина!.. - Из двери выглянул какой-то тип в полосатой рубашке, которую он пытался запахнуть на животе дрожащей рукой с длинными ногтями и пожелтевшими от никотина пальцами, но прикрыться ему так и не удалось.
- Входи. Вот дьявольщина, кто это еще там? Разве так надо принимать гостей?
- А это разве гость?
- Не оскорбляй людей попусту!.. А вдруг сеньор - представитель власти и прикажет забрать тебя в тюрьму?
- Да, но это не так, не правда ли?.. Сеньор просто проходил мимо. Остановился, поздоровался со мной, а я узнала его - он уже когда-то бывал здесь. Когда делили миллионы, он приезжал...
- Приезжал с патроном...
- А кто ваш патрон?.. - Пьяный подошел к нему ближе, уже нисколько не беспокоясь о своем виде, - рубаха совсем распахнулась; от него разило паленой щетиной, лицо было изрезано морщинами, а под бородой на пергаментной шее выпирало огромное адамово яблоко, которое он, икая, казалось, пытался проглотить, и это ему все никак не удавалось. - Чему учит нас Библия?.. Вы ничего не знаете! Вы - невежды, но я вам объясню... Просвети неведающего...
- Это из катехизиса, а не из Библии... - оборвала его Виктореана.
- Еще чего!.. Послушайте-ка, что Библия говорит о яблоке Адама. Бог сказал человеку: проглоти или выплюнь.... И человек ему ответил: нет, господь бог, я не проглочу и не выплюну... так и осталось яблоко там, где оно сейчас, между небом и землей, как символ свободы воли, которую создатель предоставил мужчине, а не женщине. Женщина проглотила эту волю, яблока-то у нее нет...
Виктореана втолкнула Раскона в комнату, опасаясь, что кто-нибудь из прохожих или соседей увидит его: она замерла, услышав чьи-то шаги, но это оказалась свинья со своими поросятами. Хотя алькальд строжайше запретил выпускать на улицу свиней, соседи оставляли все на волю господню...
Виктореана резким движением отбросила Раскона на гамак, откуда он тщетно пытался выбраться.
- В другой день, сеньор Хуамбо... вы знаете, что мы здесь к вашим услугам. Если потребуется...
Услышав имя Хуамбо, Раскон вновь попытался встать, вырваться из сонного невода, как поется в песне, и если бы женщина, отличавшаяся изрядной силой, не успела поддержать пьяного, тот рухнул бы на землю.
- Если хочешь поговорить с сеньором, пригласи его войти... Проходите, пожалуйста, мой муж хочет вам что-то сказать, только простите за беспорядок в комнате...
- Хуамбо!.. - радостно заорал Раскон и, намереваясь обнять мулата, рухнул, точно могильная плита, всей своей тяжестью на его плечо. - Хуамбо, Хуамбо, брат Тобы!
- Ага, значит, вы брат той самой?.. Должно быть, вы старший, потому что она-то ведь тогда была совсем соплячка...
- Самое большое зло заключается в том, что все вы - те, кто венчался в церкви, - заявил Раскон, - считаете, что все остальные - это "те самые"! Но Тоба не принадлежит к "тем самым", она вообще принадлежит только богу, она божья... ушла в монастырь!
Хуамбо, вначале избегавший прикосновения Раскона - такие холодные у того были руки, несмотря на адский зной побережья, - внезапно прижал его к груди, прильнул щекой к щеке; он сгорал от нетерпения - так хотелось узнать о судьбе Тобы. Ему захотелось узнать, что означают слова Раскона: "Тоба... божья... ушла в монастырь..." - хоть бы он рассказал, откуда ему стало известно обо всем этом.
- Тоба покинула своего жениха, Хувентино Родригеса, учителя местной школы и жителя планеты Земля... - бормотал словно сквозь сон Раскон, по-прежнему покоившийся в объятиях мулата.
- И жених получил об этом известие? - Мулат потряс Раскона, чтобы вывести из состояния дремоты- дремоты, в которую погружаются обычно все пьяницы, когда исчезает ощущение реальности и не существует больше ни демонов, ни Кармен, как говаривал Раскон... Жена, заслышав эти слова, начинала браниться - она ревновала его к этой Кармен.
- Я получил весть... точнее - он получил... письмо, которое я прочитал тоже...
- То-ба... - произнес по слогам Хуамбо.
- Это имя среди мужчин не произносится без глоточка. Где моя бутылка? Куда ты засунула мою бутылку?
- Ты уж и так похож на паука на пружинке - игрушечного паука, что дрожит даже от легкого прикосновения... Бери... Пей до дна!..
Раскон взял бутылку за горлышко и поднес к губам. Жидкость лилась - гутуклюк-гутуклюк - в горло Раскона; Виктореана вздыхала, а мулат выжидательно молчал - стало так тихо, будто ангел пролетел.
Тоба...
Этот только что пролетевший ангел была Тоба...
- Я пойду искать Хувентино... Хочу прочесть это письмо... Мать ничего не знает...
Он поднялся. Да, но куда идти?
- Простите меня, что снова вас беспокою. Я не знаю, где живет Хувентино...
- Не спрашивайте меня, где живет этот несчастный. Это он довел моего мужа до такого состояния...
- Еще глоток!.. Дай мне еще глоточек, и я скажу, где живет...
- Ладно, допивай остатки...
Обливаясь потом, он наклонил бутылку. Но Виктореана вырвала у него бутылку, опасаясь, что он допьет до конца.
- Живет он за школой, возле железнодорожной линии, по правую руку...
- Где живет этот тип, это ты хорошо помнишь, а вот работать...
- Завтра начну...
- "Завтра построю лачужку, сказала лягушка..."
- Говоря о римском короле и обо всем его... - начал было Раскон, но договорить не смог: его начало рвать.
- По-моему, за лягушку мог выступить и римский король, а вот за эту скотину...
- Тоба... Тоба... - неожиданно послышалось снаружи, и в дверь заглянул Родригес.
- А вот он, легок на помине! - произнесла Виктореана, обращаясь к Самбито и гневным взглядом указывая на Хувентино, который, не переступая порога, твердил: - Тоба... Тоба... Тоба...
И, очевидно в совершенном отчаянии, прошептала сквозь слезы:
- Знала бы я, что меня ожидает, так и я предпочла бы стать монахиней, заживо погребенной...
- Тоба... Тоба... - повторял Хувентино, разводя руками, словно слепой, который пытается нащупать чтото перед собой.
- Уведите его, сеньор Хуамбо, уведите его, ради всего святого! Как только я увижу его, меня бросает в дрожь, я могу его избить!
Весь измазанный, Раскон уткнулся лицом в гамак - как рухнул, так и остался лежать, - перебирая руками веревочные узлы, тяжело дыша, вздыхая и всхлипывая... ай-ай-ай... - жаловался он, и слезы лились по багровым щекам -...ай-ай-ай... как велик господь и как ничтожен...
Хуамбо подхватил под руку Хувентино и повел его, точно незрячего, точно слепого с широко открытыми глазами, который не переставая твердил:
- Тоба... Тоба... Тоба...
Он нашел дом Хувентино и заставил его лечь. На столе громоздились учебники, растрепанная Библия, тут же лежало письмо сестры Хуамбо. Очень коротенькое. Лаконичное, прощальное:
"Все умерли, о матери ничего не знаю, должно быть, и она умерла, остается и мне умереть, умереть в миру, чтобы воскреснуть в господе боге. Тоба".
"Мертвая, мертвая! Заживо погребенная, с глазами открытыми, как у отца, - билась в голове Хуамбо мысль. - Отец похоронен, лежит под землей с открытыми глазами! Сестра заживо похоронена - с открытыми глазами... Тоба... Тоба!.."

В глубине безглазой ночи все темно, однако ночь все видит. Не видят лишь звезды и луна. А ночь все видит.
- Сынок, нет, сынок, не ходи работать ради покаяния...
- "Час, чос, мой_о_н, кон", мать, бьют нас, чужие руки нас бьют, отец лежит в могиле с открытыми глазами, не смог он ничего сделать!
И он не закроет глаз. Один он не закроет их. Глаза всех погребенных закроются только в день воцарения справедливости или не закроются никогда...
- Отец избит, отец избит бичом, и потому сын должен работать на самой тяжелой... самой трудной работе, чтобы отплатить за отца сполна!
- Дочь Тоба заживо погребена...
- Да, мать, заживо погребена... в монастыре... тоже погребена с открытыми глазами!..

XX

Ослепнув от сна и рассвета, рабочие на банановых плантациях натыкаются друг на друга. Низкие тучи, будто церковные служки в прозрачных, влажных от земных испарений стихарях, шествуют в процессии с высокими зелеными канделябрами; они идут из мира кошмаров - мира, который то приходит в себя, то вновь забывается на утренней заре. Где, где истоки усталости? Есть нечто такое, что человек обнаруживает тогда, когда у него возникает ощущение усталости. Именно тогда, в этот момент, мускулы начинают сокращаться, в глазах появляется печаль, отливает кровь от лица. Вместе с плачущими тенями ускользают слюнявые улитки и черви, золотистые скорпионы, дикий кьебрапалито - образ смерти, ибо он несет смерть тому, в кого он успел вонзить свое жало, летучие мыши - крылатые сеятели тайны. Удаляются тени грузчиков бананов.
Удар послышался издалека - пришелся на спину Индостанца, так прозвали здесь индейца с медной кожей, с кожей цвета медного солнца, легкого на ногу, ловкого, как змея, с огромными черными, как косточки плодов, глазами.
Индостанец наступил на ногу Хуамбо, чтобы выместить на ком-то свою боль и свою ярость, а мулат гроздью банана, что нес на плече, ударил левшу, стоявшего рядом, левша передал удар косому Бенигно, Рею Бенигно, как его звали.
- Король {Rey - король (исп.).} грузит бананы - ты же смеешься над собственным прозвищем!
Рей Бенигно стал объяснять, что это не прозвище, а имя, и вдруг поскользнулся, и ножка банановой грозди угодила в щеку Тортона.
Цепь ударов, нанесенных со зла, прервалась, - при свете наступившего дня эти несчастные, питавшиеся ядовитым молоком, сжигавшим их внутренности, уже не решались драться и теперь изливали свою злобу в словах:
- Всем известно, Тортон, что в твоих кишках, а их километры, ползают тысячи червей...
- Ха, ха... стоит ли на это жаловаться... - отшучивался Тортон Поррас, - вот у меня одна почка не действует. Бродит где-то внутри, и фельдшерица сказала, что поэтому моча не очищается. Отливаю без очистки. Вот тебя, например, мучает жажда, и ты хочешь попить, а мне нельзя!
В полумраке рассвета - желтовато-серой мертвой зари слышно лишь пение ранних пичужек: серрохильос, реалехос и черных дятлов. А ругань не прекращается. Моралеса, прозванного Фазаном, хотя он будто из пня вырублен, дразнят за его несообразительность и тугодумие.
- Фазан, ты - последний из скотов...
- Скотов тоже нельзя оскорблять, нет такого права!.. - заметил другой грузчик, рахитичного вида человек, которому почему-то никак не удавалось стереть сок от разжеванного манго, чтобы на лице не осталось следов.
- Никаких прав нет у тебя, земляной червь ты этакий! Подумаешь, сожрал манго и чистит зубы косточкой. Взгляните, какую зубную щетку он изобрел...
- Животное, мул! Вы только посмотрите, как он скрючился. Что, тяжеловата гроздь?..
Железная щеколда вагона сорвалась и ударила по голове низкорослого юношу, с трудом тащившего банановую гроздь весом в двести фунтов, и гроздь со спины сползла на затылок пострадавшего.
- Одного уже клюнуло... - закричал кто-то.
Юноша потерял равновесие. Повалился возле рельсов. Однако ни ритм погрузки, ни чавкающий звук множества ног, ни прерывистое дыхание грузчиков, ни невозмутимость time-keeper {Табельщик-контролер (англ.).} не были нарушены.
Солнце уже не обжигает спины - пот и слизь от банановых гроздьев делают человеческую кожу нечувствительной к солнечным лучам.
- Ты спину-то хоть, ощущаешь?
- А кто ее чувствует! У меня спину будто сковало до самого затылка. И шея болит.
- А этот бедняга так и лежит в крови. Похоже, сюда еще пригонят людей. Нас слишком мало для такой работы. Да и ей конца нет: одно кончится, начинается другое. Перетаскаешь одну гору банановых гроздьев, а там уж надо приниматься за новую гору, и бананов все больше и больше...
- А Чулике обезьяну притащил...
- Таскается с этой хвостатой тварью повсюду. С ума спятил, говорит всем, что усыновил обезьяну, что это его сын.
- Как тресну тебя по затылку - ядром мамея, - так запищишь. Неужто ты не понимаешь, что Чулике храбрости не занимать, не то, что мы... иисусики, не дай господи!
- Не злись!
- Будешь добреньким, когда кругом собаки... Безбрежное море банановых листьев, кивающих
друг другу и целующихся, эти поцелуи словно преграждают путь потокам воздуха; через их кровлю просачивается нежный лимонно-зеленый свет, настолько прозрачный, что кажется - это жидкость, хотя это только свет; безбрежное море банановых плантаций - здесь истоки банановых рек, растекающихся по рынкам мира. Как рождаются эти чудесные реки? Где сливаются их течения?.. Бегут они по руслам человеческих тел, задыхающихся от одышки, страдающих от голода, по человеческим головам с взъерошенными, нестрижеными волосами, прилипшими ко лбу, к затылку, к ушам. Никогда не хватает времени. Time-keepers неумолимы. Люди падают от усталости. В молчании. Люди отрезаны от мира - ничего не слышат, как в пещере. Не видят и не чувствуют ничего, кроме груза. Груз давит, прижимает к земле, люди похожи на вьючных животных.
У Хуамбо вдруг заложило одно ухо. Это был первый день его великой расплаты за отца. Ухо с той же стороны, где гнилой зуб. Но мулат продолжал грузить - нельзя допускать, чтобы раздавила тебя, расплющила банановая гроздь - твой кровный враг. Хрустят кости, наливаются кровью глаза - и нет надежды когда-нибудь освободиться, бежать из этого ада, вернуться домой.
Да, его товарищи питались этой надеждой. Они поднимали гроздья бананов, взваливали их на спину, осторожно нагибая голову, чтобы избежать удара, который тогда обрушивался только на лопатки, прикрытые толстой попоной, как у вьючных животных, или мешком, а кое-кто мастерил себе из мешковины и головную повязку. Они тащили самые тяжелые гроздья, надеясь, что так им удастся скорее кончить работу.
Хуамбо, которого не покидала мысль об искуплении, овладело отчаяние - он знал, что спасения нет, осталось лишь стиснуть зубы и глотать пот и слезы. Он обливался слезами и потом, кусал губы: мучила боль в ухе. Если бы болело только одно ухо, от такой боли можно исцелиться. Но теперь боль разлилась по всему телу. Но Хуамбо должен выдержать. Отец погребен здесь. Хуамбо должен отплатить. Ягуар его не сожрал. Его пожирает жизнь. Time-keeper - вот сейчас он похож на ягуара, ягуара в пробковом шлеме, ягуара с кошачьими глазами и кошачьей походкой - всегда подстерегает тебя, а когда устает сидеть, встает, поднимает лапу на упавший ствол и, опершись о колено, наклоняется вперед.
Гринго он или не гринго? Должно быть, гринго, а может, и нет. Все равно: все эти time-keepers, янки они или нет, ничего не имели общего с теми, для кого груз не был ни надеждой, ни наказанием - будущим или прошлым, - а только грузом, грузом, грузом...
Среди этих людей, низведенных до состояния вьючных животных, были и такие, которые уже не чувствовали, кем они стали; были и такие, кто не переставал смеяться, но это был болезненный, нелепый смех.
- Поменьше смеха, побольше работы!.. - требовали десятники.
- Отправляйся-ка ты к... - огрызались грузчики вполголоса, чтобы не слишком отчетливо было слышно, куда именно они их посылали.
Солнце, солнце-жаровня, солнце из расплавленного металла, жгущее беспощадно, высушивало листья бананов, пило из них живительный сок. В считанные секунды солнце поглощало зелень, как глубоко она бы ни разливалась, могло высосать все жизненные соки, высушить все, начиная с кончика листа, с самого краешка и до черенка. Еще секунда - и весь лист становится жухлым. Зеленая мясистая пластина не в силах защититься от солнца, и оно превращает ее в желтый сухой кусочек пергамента, на котором насекомые рисуют инкунабулы, точно средневековые летописцы.
Грохот вагонов, свистки паровозов, лязг сцепки. Выходят на работу артели уборщиков с метлами, вениками и прочими инструментами; они тащат грабли, лопаты, хитроумные приспособления на шестах - не то пики, не то ножницы, ими удобно срезать омертвевающие листья, листья, в которых больше было солнца, чем соков, выпитых из недр земли. Солнце обрушивается на зеленое молчание, на царство ласки и нежности, отражение неги, той неведомой, которая одаривает слепым счастьем. Солнце обрушивается на густые заросли, в тени которых минерал преобразуется в питание растений, а растения становятся пищей живого существа, - в их тени, как в смутном сне, сливается и то, что едва только родилось, и то, что едва только умерло. Солнце обрушивается на маслянистую кору, под которой жизнь отделяет все лишнее, чтобы каждому растению и каждому существу дать определенный вид и внешность - и корка покрывается кристаллизованной испариной. Солнце высушивает лист, превращает его в скорбную костлявую руку, в хрупкий скелет, при малейшем прикосновении рассыпающийся тусклой пылью, - слепое и буйное желтое пламя пожирает все. Рабочие отсекают сухие листья, и словно во время хирургической операции здесь звучит: трасс-трасс-трасс...
Time-keeper снова сел. Вытянул ноги, каблуками уперся в землю, носки задраны вверх. Земля жжет его, но она не жжет тех, кто босиком шагает по раскаленной тропе, кто работает под жаркими слепящими лучами. Идет погрузка платформы.
Идет погрузка. Время не движется. Время остановилось. Груз защищают навесом из свежих банановых листьев, надо прикрыть плоды, тенью спасти от солнечных лучей, иначе перезреют в мгновение ока. Закончив погрузку, грузчики выстраиваются в ряд, ожидая, когда подкатится очередная платформа.
Они уже ждут!
И как только притормаживает следующая платформа, они спешат закрепить ее колодками на рельсах, а руки уже тянутся к гроздьям бананов - скорее вскинуть груз на спину и рысцой добежать до вагона, стоящего под погрузкой на другом пути. Никогда его не наполнить. Никогда. Время не движется. Timekeeper остановил его.
Хорошо еще, что гроздья под покровом листьев не обжигают, а, наоборот, холодят - такое счастье в жару! Всякий раз, как кто-нибудь остановится, чтобы облиться водой, и разрывается людская цепь, десятник начинает ругаться и, как в былые времена, хлестать бичом, правда, теперь по земле.
Цепь - бесконечная людская цепь - поднимается и опускается, иногда останавливается: хоть минутку передохнуть. Кое-кто уже не может распрямиться и стоит, упершись руками в колени. Пересохли губы. Слипаются веки, ресницы не спасают глаза от едкого пота. Горячие реки пота стекают по щекам.
Самбито должен расквитаться. У Самбито нет надежд. Он должен расквитаться за отца, погребенного тут. Тоба жива, погребена с открытыми глазами. А отец мертв и тоже погребен с открытыми глазами. Матери нужен Хуамбо...
Закончилась погрузка, новая платформа подкатывается по путям и останавливается перед грузчиками - на ней еще больше гроздьев, но плоды прикрыты хуже. Время не движется. Time-keeper то сидит, то встает, то снова садится. Все не может устроиться удобнее. Никак не может пристроить на голове тропический пробковый шлем. То натянет, то снимет его. Как веером обмахивается шлемом, который воняет потом и волосами. Делает несколько шагов, но земля обжигает. Его обжигает, но не обжигает тех, кто голыми ногами - подумать страшно - ступает по этому костру, шагает босиком по этому солнечному очагу. Плохо приходится тому, кто нечаянно поставит ногу на рельс или на металлический костыль, торчащий в шпале. Самбито должен отплатить. Его и башмаки не спасают, он подпрыгивает, как танцующий индюк, - земля жжет даже сквозь подошву. Отплатить. Отплатить, чтобы не платил больше его отец, погребенный под землей.
- Вот стерва, эта сволочная рельса жжет сильней, чем вертел на огне... - пожаловался Тортон Поррес, отдернув и высоко подняв ногу, будто намереваясь подуть на ступню.
До ступни он, конечно, не дотянулся, зато минуту выиграл, чтобы хоть немного передохнуть. Идут, идут вереницей грузчики. Давай, давай, бананы не ждут! Солнце припекает - перезревают бананы. Давай, давай! И только время остановилось, не движется. Солнце замерло в небе. Time-keeper смотрит на часы. Еще долго до конца, долго, долго...
В затененных недрах железнодорожных вагонов кипит работа. Кипит. Свет проникает сюда сквозь решетки, вливается в дверь, через которую входят и выходят грузчики, - тут висит огненный занавес, ослепляющий выходящих, тут они порой падают без сил.
Другие вагоны напоминают клетки. Здесь все выглядит по-другому. На зеленоватом кобальте банановых гроздьев лежат тени потолка и стен в виде полос, и грузчики в таких вагонах кажутся одетыми в арестантскую форму.
А как поглощают груз бананов эти вагоны - огромные клетки! Длиннющие. Много пота прольется, пока нагрузят такой вагон, и почти всегда здесь работают одни и те же - не хватает людей. Не хватает? Ничего подобного! Просто чем меньше людей, тем больше их дневная норма, а заработок все тот же.
Солнце хлещет потоками пламени по всему побережью. Это уже не светило, которое плывет где-то там высоко, - на обугленной сковородке неба висит какая-то гигантская сверкающая масса, расплавляющая все вокруг.
Время не движется. Time-keeper снова поднял носки башмаков. Башмаки упираются в землю каблуками. Земля жжет.

XXI

Первые песо, заработанные Хуамбо своим горбом на погрузке бананов (ах, как хотелось ему в это воскресенье сделать припарки из крахмала и уксуса на свою натруженную спину, как ныла она от плеч до копчика!), пошли на то, чтобы кое-как подправить лачугу матери да доставить ей удовольствие - купить кое-какие тряпки. Приобрел он ей белую блузку с черной круже